Actions

Work Header

Сейчас

Work Text:

Утро обнуляет предыдущие дни, переворачивает песочные часы, дает новый шанс. Утро запирает в жестяной банке и трясет рассвет, меловый и хрупкий, точно игральные кости перед броском, и по щелчку пальцев — первому лучу солнца — выворачивает и высыпает; рассыпает по дорогам-мостам-полям-домам (Мицуки может перечислять долго) разномастной крошкой и красит еще не перехламленные улицы вольными цветами. Эта старая жестяная банка давно уже проржавела изнутри — и вместе с красками наружу попадают ржавые разводы, цепляющиеся за темные, пока еще не освещенные переулки. Это ранее утро похоже на неприбранный чердак ветхого дома, потому что всё сейчас вольно лежать, где угодно, и как рукой человека еще не убраны подальше в комнаты сломанные игрушки, так и солнцем еще не спрятаны грязно-рыжие разводы.
Мицуки предпочитает гулять очень рано, когда не спит, возможно, только Изуми (то ли еще не ложилась, то ли уже проснулась — быть главой клана просто ужасно, думает к своему стыду Мицуки). Она гуляет утром, ступая разноцветно-рыжими тропами, и всегда о чем-то думает.

Она гуляет утром, когда свободные от людей улицы кричат погасающими фонарями: «слабая».

Мицуки и правда слабая; умеет возводить барьеры, умеет скрывать своё и чужое присутствие, умеет сражаться; умеет, но едва-едва, и ничего из перечисленного не выходит наверняка, в процессе что-то обязательно стирается и исчезает, оставляя её наедине со сломанными желаниями, в то время как Хироми и Изуми впереди — протяни руку, но всё равно не дотянешься, такая уж разница между ними. Мицуки боится ёму, и, кажется, она вообще единственная такая на всю их семью — и это сворачивается в ней очередным сожалением, встающим на пути к совершенству. И чем дольше Мицуки обдумывает, тем глубже её затягивает в какой-то водоворот, и книжные строчки перед глазами складываются в пару слов о всей жизни: Мицуки тянется, но ей не хватает уверенности и сил.

Пока Мицуки только ступает вперед, Хироми и Изуми уже срываются на бег, Хироми и Изуми за пределами, которые она себе ставит.

Хироми и Изуми
ужасно
д а л е к о.

Мицуки ступает по их следам, не умея догнать, Мицуки подбирает осколки их силы, не умея склеить, Мицуки стоит позади, не умея вырваться вперед.

Не умея.

Мицуки любит гулять по утрам, потому что сейчас она уж точно впереди своей семьи, потому что сейчас только она вольна выбирать дороги, которыми нужно идти. И эти наугад выбранные дороги приводят к дому Акихито, который, кстати говоря, Мицуки узнает очень не сразу. Ей Акихито в принципе вспоминается очень не сразу: она с ним не пересекалась, она уже почти успела о нем забыть. 

Она хотела о нем забыть.

Но забыть такого... такого... забыть такое — невозможно, и Мицуки даже усмехается: вот она, эта свобода выбора, вольность в действиях, привели её к дому самого опасного ёму, в конце концов всё, к чему она прикасается, сводит её с ёму, всё, за что она берется, напоминает, что воин призрачного мира — это навсегда. 

И руки омыты обязанностями, будто кровью тех, кого еще придется уничтожить, если бы у них еще была кровь, конечно.
И руки опускаются под тяжестью барьеров, которые еще придется воздвигнуть.

И руки у Мицуки дрожат.

Насе не хотела бы приходить к Акихито, но каждодневно проматывающиеся в голове сожаления на одну и ту же тему выматывают сильнее любой тренировки, и Мицуки сейчас себя чувствует достаточно бесцветной и никакой, чтобы смело заявиться в дом к почти незнакомцу и... и так далеко она еще не задумывалась, она даже не знает, чего хочет: чтобы её впустили или оставили на улице. Нет, Мицуки как раз этого и хочет: не задумываться, не волноваться о последствиях, хоть раз не взвешивать каждое решение только потому, что репутация клана Насе и на твоих плечах. Не особо волнуясь, насколько ранним и внезапным получился визит, Мицуки поднимает руку, собираясь постучать, но так и застывает.

Вспоминается вдруг их первая встреча.

Внезапное сожаление о проявленном бессилии бьет её сзади, оглушает, оно просто приходит, оно врастает в кожу, остается покалыванием на кончиках пальцев.

Мицуки хочет уйти, но улицы вдалеке ждут её и кричат, и не остаться с ними один на один — этого она все-таки хочет больше.
Пока Мицуки думает, причем снова слишком много, Акихито открывает дверь сам и молча пропускает её внутрь. 

Она проходит, но не извиняется, не говорит вообще ничего. И даже не удивляется: почему он не спит, как узнал о её присутствии. Мицуки осматривается и припоминает, что, вроде, несколько раз уже была у Акихито, но либо с Изуми, либо с Хироми, всякий раз по делу, и — всегда в стороне.

Так что, да, Мицуки впервые оказывается у Акихито одна.
И, да, только сейчас в полной мере осознает кое-что очень важное: перед ней, пусть и в облике человека, но всё-таки ёму.
Полуёму, поправляет сама себя Мицуки.

В конце концов, не один Акихито здесь живет с надписью «полу-» на полосе жизни.

Канбара идет на кухню, Мицуки следует за ним. Она осматривается и совсем не чувствует себя так, будто вторглась в чье-то личное пространство, не ощущает напряженности или неловкости. Когда Мицуки садится, всё, на что она смотрит — это стены. Вглядывается внимательно, с опаской, будто в любой момент из них может выскочить чудовище. Да что там: Мицуки, в общем, и кажется, будто от стен отслаиваются дымчатые фигуры, они цвета её барьеров и формы разных ёму, они вроде как чьи-то призраки, а вроде как и обычный туман, и Мицуки думает, что если бы одиночество можно было увидеть, оно было бы таким же дымчато-бесформенным.
Мицуки думает, что если бы у неё была отдельная квартира, она была бы почти такой.

Мицуки думает, что не хочет жить одна. 

— Даже не спросишь, зачем пришла? — в её утро все-таки вшито слишком много заплаток «думает», они расползаются по ткани имени, как чернильные пятна, они закрывают собой все остальное; «думает» превращается в «придумывает», и Мицуки перестает разглядывать стены, поворачиваясь к Акихито.

Тот смотрит на неё молча, и его взгляд странный и нечитаемый; Мицуки не может понять: то ли недосып, то ли она повела себя где-то глупо. Канбара заваривает им чай, даже не спрашивая, и, проигнорировав вопрос, начинает о чем-то медленно и лениво говорить. Мицуки слушает вполуха, зато смотрит внимательно, но совсем не от желания познакомиться ближе.
Мицуки не позволяет себе расслабиться до конца, потому что она все-таки боится ёму.

На жизнь полуёму, кстати, Акихито ожидаемо жалуется. И Мицуки порывается сказать, что в этом она его по-своему понимает; неозвученные сожаления под тяжестью сестринского взгляда заседают на дне, забирая что-то важное, так что она, может, и не ёму, но вот страж из неё никудышный — лишь вполовину.

Для Акихито семья Насе не очень большая, но всё-таки проблема — Мицуки отпивает чай и считает про себя, в общем-то, так же.

— А если бы была возможность... — Канбара упоминает очки больше десяти раз, и Мицуки хочет если не перевести тему разговора, то хотя бы обозначить свое присутствие, потому что Акихито будто сам с собой разговаривает, не обращая внимания на гостью, — если бы была возможность переписать свою жизнь, ты бы что-нибудь изменил?

Акихито замолкает, и Мицуки понимает, какую глупость спросила. Он выглядит сосредоточенным, но нет ощущения, что обдумывает всерьез. Мицуки застывает второй раз за день. А потом Акихито вдруг смеется, и Насе сначала стыдно и даже немного обидно, но Мицуки — это всё та же Мицуки, не умеющая в одночасье перебороть свои страхи, и она по-прежнему внимательно смотрит на Акихито; а тот хоть и смеется, но ему совсем, совсем не смешно. 

— Прости, прости. Никогда бы не подумал, что члены семьи Насе забивают голову такими глупостями. Я не люблю говорить о том, что мы не можем изменить.

Акихито говорит, и Мицуки слышит в его словах неозвученное.
В конце концов, такие предположения будут порождать сожаления: почему я не смог, не сделал, почему именно я, слышит Мицуки.
А мне и без того есть, о чем жалеть, слышит Мицуки.

Мицуки слышит, потому что у неё на всё такие же ответы.

Перекрестный образ стража и человека оставляет на ней следы не самых лучших качеств: это желание идти вперед, взращенное на почве бессилия, а не участия, это неумение контролировать ситуацию, если что-то идет не по плану.
Мицуки боится ёму, и — у её барьеров цвет страха.

Они расплетают её косички-хвостики, они лопают воздушные шарики вокруг, они дают ей клинок под названием «надо» и толкают вперед.
От Мицуки не требуют много, но она и без слов прекрасно понимает, что от неё все равно чего-то ждут.

— А я бы хотела... — Мицуки и сама не знает, чего. Вдруг цепляется взглядом за стены, смотрит на улицу, на которой по-прежнему никого, и понимает, как же ей, черт возьми, спокойно, когда рядом (действительно рядом, а не как Хироми с Изуми — беги за ними, не упади) есть кто-то, даже если этого кого-то Мицуки отчасти боится. Ведь второй частью она такая же: вырванное из контекста «полу» висит на них, как ценники во время распродажи, кричащие о том, что вот этот товар стоит дешевле остальных, посмотрите. — Пожалуйста, не оставляй меня одну.

На лице у Акихито в одно мгновение отпечатывается столько эмоций, что Насе не успевает понять и половину, хотя догадывается, конечно, что он может испытывать. И, если честно, в Канбаре это совсем не сочетается, он выглядит ужасно смешным, и Мицуки даже не пытается сдержаться: смеется, потому что это действительно забавно, потому что сейчас она может делать, что хочет.

Недовольный Акихито, скорее всего, расценивает её слова как шутку.
Мицуки впервые за долгое время улыбается свободно.

Перекрестный образ ёму и человека не оставляет на Акихито должных отпечатков — так Мицуки думает, потому что сейчас рядом с ней сидит обычный человек; ну, обычным его назвать едва ли можно, но вот выдуманные девушкой страшилки явно ломаются о его тихое бурчание, свойственное всем нормальным людям.
Мицуки боится ёму, но рядом с ней — человек.
И рядом с Акихито, вероятно, тоже совсем не страж.

Расцветающий на небе рассвет вытравливает с улиц ржавчину с потоками застоявшейся воды, стирает грязно-оранжевые отпечатки с дорог, и вместе с ними тяжелыми, рыже-коричневыми всполохами тают в солнечных лучах прежде невысказанные сожаления. Мицуки почему-то уверена, что уже на следующий день они оба не вспомнят, не заговорят об этом — ничего словно не было. Поэтому смелеет почти впервые настолько сильно; у них, ёму и стража, никогда не будет достаточно времени, чтобы жить. Но у них, у двух людей, которые лишь наполовину, есть заслуженное мгновение.

Мицуки заваривает чай уже сама, садится ближе и думает, что иметь что-то общее не только со своей семьей — не так уж и страшно.

Улицы продолжают кричать о её бессилии.
Но Мицуки слушает уже не их.