Actions

Work Header

Ежевика

Work Text:

Лес пах прелой землей, свежей хвоей и туманом — этот запах не могли разогнать даже жаркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь голубоватые еловые лапы.

Коннор знал, что в этом лесу живет чудовище. Все знали.

Говорили, оно убило страшное число людей. Говорили, оно обращает в подобных себе: взглядом, словом, прикосновением. Говорили, оно заразило воду в реке, из которой пьет.

Говорили, когда-то оно было человеком.

Слишком много говорили.

Коннор охотился на чудовищ не первый год и успел запомнить: тому, о чем легко говорят с чужаками, доверять нельзя. Люди ошибаются. Люди лгут. Люди легко забывают даже то, что видели своими глазами, — не говоря уже о том, что им рассказывали.

Впрочем, кое-что из людской болтовни вычленить удалось. Чудовище жило в этом лесу, к деревням не выходило, на глаза показывалось редко. Пило из небольшой речушки, спускающейся с гор и проходящей через три деревни.

Их старосты и наняли Коннора: разберись, охотник, с ядовитой тварью.

Коннор обещал попытаться.

Он пригнулся, пропуская над головой тяжелую ветку, постоял с полсекунды, прикидывая направление, а потом повернул к западу. Звериная тропа, вдоль которой он шел, вела к водопою. Коннор думал так: берега горных рек редко бывают одинаковыми по всей длине, а чудовище навряд ли прыгает по скалам каждый раз, когда хочет напиться. Значит, к воде оно спускается там же, где другие животные.

Там его и следовало караулить.

К середине дня Коннор вышел к реке, организовал засаду, уютно устроившись в ветвях одного из деревьев, и принялся ждать. Время текло медленно и жарко, как тающая под солнцем смола, — темные капли ползли по морщинистому стволу и пахли терпкой, горьковатой жизнью. Внизу, у корней дерева, плескалась река. От нее веяло холодом гор, но это не помогало, поэтому Коннор просто дышал в ее ритме, сосредоточенный одновременно на всем и ни на чем.

Он ждал чудовище, но вместо него из леса появилась девушка в красной накидке, невысокая, загорелая и светловолосая. Шла она медленно, к бедру прижимала пустое ведро — значит, рассудок при ней, мимолетно отметил Коннор, потерявшие разум не пользуются человеческими инструментами. Либо зачарована, либо запугана, либо здесь по доброй воле.

Оружия видно не было, но Коннор все равно подобрался, бесшумно сменил позу и наложил на тетиву стрелу, строго напоминая себе: остановить, не убивая и по возможности не причиняя ей боли.

От девушки веяло неуловимой чуждостью, но на чудовище она не походила, и Коннор медлил. Вглядывался в ее фигуру, следил за каждым шагом, принюхивался: легкое дуновение ветерка растрепало волосы девушки и донесло легкий запах ежевики.

От чудовищ, убивающих людей, не пахло ежевикой — Коннор медленно выдохнул, слегка ослабил натяжение тетивы и ловко скользнул на нижнюю ветвь, уже не слишком заботясь о том, чтобы его не было видно снизу. Пожалуй, если бы девушка, прошедшая в тот момент у корней дерева, подняла голову, она заметила бы его: костюм, предназначенный для охоты в западных лесах, здесь, на севере, был плохой маскировкой.

Но она не подняла головы: прошла мимо, присела у воды, бросила взгляд куда-то вдаль — кажется, в сторону селений, подумал Коннор, — и, чуть слышно вздохнув, зачерпнула воды, явно стараясь не набрать ведром песка.

Много времени ей на это не потребовалось. Через пару минут она встала, отряхнула руки, и в этот момент Коннор заметил... что-то.

Черноту в мелких трещинках, покрывающих ее руки, — видимо, лишенные ухода.

Ветка под его опорной ногой угрожающе треснула.

Остальное помнилось смутно. Удар о землю и прошившая голову боль, вскрик и прикосновение горячей руки, взгляд темных глаз и раздраженный шепот, скрип хвои и каменной пыли, долгий, изматывающе-серый путь, короткий толчок в плечо и слово, колючее, как ежевичные плети: спи.

Коннор понятия не имел, куда его привели и что с ним собираются делать, но если бы эта девушка хотела убить его, она могла бы просто оставить его на берегу — с этой мыслью он позволил себе окончательно потерять сознание.

Когда он очнулся, боли не было. Пахло смолой и увядшей хвоей. Голову стягивала тугая повязка. На языке горчило. Почему-то ныли запястья — Коннор приоткрыл глаза и глухо сглотнул, обнаружив, что его руки привязаны к рукоятям загнанных в камень кинжалов.

Его собственных кинжалов.

Он медленно выдохнул, заставляя себя сосредоточиться. Девушка — девушка с речного берега, темноглазая и смутно-неправильная, — привела его сюда. В пещеру: над головой нависал низкий каменный свод, а тусклый утренний свет, идущий откуда-то слева, толком не доходил до узкой лежанки.

Сбоку тянуло дымом.

Коннор слегка повернул голову и столкнулся взглядом с девушкой: та сидела на полу, возле выложенного камнями очага. На загорелом лице играли рыжие отблески пламени, и в их свете ее темные глаза казались по-звериному желтыми.

Она все еще напоминала ежевичную плеть, и Коннор сказал, прерывая молчание:

— Ты спасла меня.

Кажется, это прозвучало похоже на вопрос: девушка чуть заметно пожала плечами и отвернулась к очагу.

— Ты был ранен, красавчик, — сказала она с легким, почти насмешливым раздражением.

Так, будто это все объясняло. Коннор улыбнулся и на секунду прикрыл глаза, думая: она немного похожа на Дину. Ей не хватало того потрясающего спокойствия, тех блеска и достоинства, но голову она держала так же прямо.

— Я не ошибся, — тихо сказал он. — Ты действительно не чудовище.

Девушка напряглась. Издала глухой, сдавленный звук, походящий на всхлип почти так же сильно, как на смешок, и Коннор стиснул пальцы в кулак, не отводя от нее взгляда: спутанные пшеничные волосы, собранные в высокий хвост, истертая красная накидка на слегка подрагивающих плечах.

Неважно, смеялась она или плакала. Она не была чудовищем. Она была человеком, нуждающимся в помощи.

И он хотел ей помочь.

Коннор дождался, когда плечи девушки перестанут дрожать, и осторожно спросил:

— Как ты здесь оказалась?

Может быть, она была пленницей чудовища, его недобровольной помощницей. Может быть, оно похитило ее, или селяне сами принесли ее в жертву — тогда понятно, почему никто не упоминал о ней.

Девушка молчала — достаточно долго для того, чтобы Коннор решил, что задал неправильный вопрос.

— Прости, — начал было он, но в этот момент девушка вскинула руку, и он послушно замолк.

— Ты ошибся, — сказала девушка. — Я чудовище. Что тебе рассказали в деревне, красавчик? Я все это делала.

Коннору понадобилась секунда, чтобы осознать, о чем она говорит. Она не была пленницей чудовища. Это о ней говорили, что она убивает, заражает, травит.

Но люди пили из той же реки годами, и, пусть они и шептались о том, что с водой что-то не так, новым чудовищем никто не стал. Следов многочисленных смертей Коннор тоже не заметил: деревни не казались опустевшими, не было заброшенных хозяйств и невозделанных полей, да и кладбища не казались переполненными.

И она ему помогла — принесла в эту пещеру, уложила, обработала рану на затылке, — но он не чувствовал в собственном теле никаких изменений. Если бы она была ядовитой, все было бы не так просто.

Люди ошибались. Или лгали.

Поэтому Коннор попросил:

— Расскажи мне.

Девушка дернула уголком губ. Посмотрела в сторону — на слабо дымящиеся угли в очаге, на исходящий паром котелок, на брошенные у стены лук и колчан.

Она не искала взглядом ничего конкретного, просто не хотела смотреть на него, и Коннор, чуть слышно вздохнув, слегка пошевелил рукой. Если девушка не собиралась говорить, нужно было воспользоваться ее заминкой и попытаться освободиться. Кажется, ремни были затянуты не слишком туго. Девушка позаботилась о том, чтобы не причинить вреда ему, незнакомому охотнику, и Коннор все сильнее сомневался в том, что она могла травить собственных односельчан.

Девушка посмотрела на него, когда левый ремень уже почти поддался, и Коннору пришлось замереть.

— Я ничего тебе не скажу, красавчик, — сказала она. — Ты не поймешь.

Коннор слегка дернул плечом, но не отвел взгляда, и через мгновение отступила сама девушка — отступила и отвернулась, и быстрым шагом пошла в сторону выхода из пещеры. Коннор смотрел ей в спину, пока она не исчезла из вида, а затем резко дернул левой рукой, чувствуя, как развязывается уже порядком ослабший узел.

Чтобы освободить вторую руку, понадобились считаные секунды: Коннор распутал ремень, медленно сел, пережидая короткий приступ головокружения, осторожно поднялся на ноги. К счастью, раздевать его девушка не стала — осталось только выдернуть кинжалы из узких трещин в камне и подхватить брошенные в стороне лук и колчан.

Он не знал, почему остановился на выходе из пещеры. Зачем обернулся, снова оглядывая бедную обстановку, и подумал о растрепанных светлых волосах, о взгляде, одновременно испуганном и злом, о черных трещинках на ладонях. О том, как старший из деревенских старост назвал ее ядовитой тварью.

Даже если эта девушка была чудовищем — чудовища порой тоже нуждались в помощи.

Нужно только понять, что он может для нее сделать.

Нужно было завоевать ее доверие, и Коннор мимолетно пожалел, что не унаследовал от отца способность производить на всех вокруг впечатление. Может быть, те, кто видел отца впервые, считали его безответственным и не слишком умным, но они готовы были говорить с ним. Отвечать на любые его вопросы.

Никто не думал, что отец может быть опасен — пока он не доставал лук и стрелы.

Коннор улыбнулся и сжал пальцы на резной рукояти своего лука. Даже если он не походил на отца, он был охотником. И знал, как выслеживать добычу, будь то заяц, косуля или лесное чудовище.

Сегодня, пожалуй, начать стоило с зайца.

Коннор ожидал, что это будет непросто: местные леса не славились обилием добычи, — но он не думал, что потратит на охоту большую часть дня. К тому моменту, как он приторочил к поясу вторую заячью тушку, солнце уже начало клониться к закату, и Коннор, козырьком прижав ладонь к лицу, прикинул: если он хочет вернуться к пещере до наступления ночи, стоит поторопиться.

Он не думал, что его будут ждать. Он даже не знал, вернется ли девушка в пещеру раньше него, но, когда он развел костер и разложил на отрезе ткани кое-как вымытые коренья, за его спиной раздались шаги. Он обернулся.

Девушка остановилась возле входа в пещеру, присела в тени каменного свода, не сводя с него глаз, и Коннор, поймав ее взгляд, улыбнулся уголками губ и сказал:

— Я не ем мясо, — он положил заячьи тушки на камень и слегка подтолкнул их к девушке. — Но я подумал, что ты ешь.

Она посмотрела на тушку с подозрением. «Прикидывает, отравил я их или нет», — подумал Коннор, со смутной неловкостью осознавая: эта мысль кажется ему смешной. С другой стороны, он, кажется, начал ее понимать.

Коннор подавил вздох и заставил себя отвернуться. Его костер медленно догорал — еще немного, и можно будет закопать в золу добытые корешки. Думать об этом было правильно. Разумно. Лучше, чем о настороженном взгляде, сверлящем спину.

— Знаешь, — сказал он, стараясь двигаться как можно медленнее и осторожнее, — я вырос в горном монастыре. Монахи учили воздерживаться от мясной пищи. Мы возделывали землю, выращивали рис и тростник, но порой этого не хватало. И тогда начинались споры, — он выдохнул короткий смешок, вспоминая, как старейшины монастыря наперебой цитировали священные тексты. Тогда его, как и других послушников, больше занимал голод, но теперь вспоминать это было забавно. — Одни говорили, что меньший грех убить одного крупного зверя, другие — что много мелких.

Возможно, ему почудилось, но за секунду до того, как из пещеры донесся звук шагов, он услышал легкий смешок.

Утром зайцев на камнях не обнаружилось, и Коннор снова отправился на охоту — и, вернувшись к пещере с добычей, рассказал об отце. Затем о Дине, его подруге из рода сирен. О братьях. О землях, в которых он успел побывать. Об экзотических животных. О приключениях — с каждым днем истории становились все длиннее, девушка подходила все ближе, а ее взгляд казался все более теплым.

Пока однажды не вышла из пещеры: услышав ее шаги, Коннор замер, запнувшись на полуслове.

— Ты странный, красавчик, — сказала девушка, останавливаясь за его спиной.

Коннор чувствовал ее запах и тепло ладони, готовой опуститься на его плечо, слышал частое, неглубокое дыхание.

— Я думала, вы убиваете чудовищ, — сказала девушка.

Кажется, она улыбалась: кривоватой, ощутимо острой улыбкой.

— Ты не чудовище, — сказал Коннор.

Он наклонился вперед, старательно делая вид, что не понимает, как близко она подошла. Пошевелил догорающими щепками, мимолетно пробуя кончиками пальцев золу. Выпрямился.

Пальцы девушки коснулись его плеча — скорее случайно, чем по ее воле, — и Коннор замер. У нее правда были очень теплые руки. Покрытые трещинками, в которых стояла тьма, но очень теплые, и Коннор, сделав глубокий вдох, наклонил голову, касаясь щекой ее ладони.

Он слышал, как девушка сглотнула, и слышал, как бьется его собственное сердце.

— Дурак ты, — хрипло сказала девушка. — Красавчик.

Он выпрямился, позволяя ей отстраниться, и попытался вспомнить, о чем говорил, но в голове почему-то было пусто.

Когда он наконец сумел сосредоточиться, девушки рядом уже не было.

Сегодняшней добычи, оставленной на камнях, не было тоже.

На бледном, не успевшем еще потемнеть небе, медленно вспыхивали серебристые звезды. Коннор поерзал, удобнее устраиваясь на земле, подложил под голову ладони и прикрыл глаза. В чахлом кустарнике неподалеку от входа в пещеру заливалась какая-то птица. Возможно, вьюрок — голос, по крайней мере, был похож.

Коннор вспомнил тот летний день, когда Дина учила их с братьями подражать лесным птицам: Рой с легким превосходством говорил, что уже умеет, но все равно сидел рядом, Роберт постоянно смеялся — ему, самому младшему, это казалось игрой, — а он сам то и дело отвлекался, переводя взгляд с Дины на отца и обратно.

Они улыбались друг другу.

Никого не волновал чудовищный голос Дины и то, что в ее жилах вместо крови течет соленая вода.

Снилось Коннору море. Бурные волны дробились о скалы, в темном небе плясали молнии, а песня Дины крошила камни, не давая им окончательно разломать утлую лодчонку. В Дине не было ничего человеческого: сквозь кожу прорывался птичий пух, пальцы обращались когтями, а за спиной гудели, полнясь ветром, призрачные крылья.

Она была опаснее этой девушки, но никто не боялся ее.

Утром Коннор обнаружил, что провел ночь под потертым, но достаточно теплым плащом, и, пожалуй, это было кстати: погода начинала портиться, а костер успел прогореть. Коннор потрогал золу кончиками пальцев и с легкой досадой подумал, что очередная порция кореньев остыла тоже.

Впрочем, для завтрака они вполне годились.

Коннор почти покончил с едой, когда за его спиной раздались легкие шаги. Он слегка повернул голову и кивком поприветствовал девушку, мимолетно отмечая: она казалась бледной. Уставшей или, может быть, слегка больной.

И очень решительной.

— Покажи мне свою кровь, — сказала девушка, обойдя кострище и остановившись на другой его стороне.

— Зачем? — уточнил Коннор.

Она на секунду нахмурилась, а потом вздохнула и вытянула вперед руку. В другой блеснул нож — Коннор подался вперед, но девушка отступила на полшага и все же закончила движение: лезвие врезалось в плоть, затем слегка поднялось, и из открывшегося пореза потекли густые черные капли, больше похожие на расплавленный металл, чем на кровь.

— Ты касался меня, — сказала девушка. И повторила с еще большей настойчивостью: — Покажи мне свою кровь.

Свой нож она медленно, демонстративно опустила на землю. Подняла на Коннора темный выжидающий взгляд, и тот, вздохнув, сжал рукоять кинжала. Девушка принесла его в пещеру и обработала его рану, он сам прижимался щекой к ее руке и удерживал за запястье — но что могло случиться из-за этого?

Ничего серьезного, но девушка, кажется, чего-то опасалась, и Коннор, вздохнув, сжал рукоять кинжала.

Резать ладонь, повторяя жест девушки, было нельзя — даже не веря в то, что она захочет ему навредить, Коннор не мог рисковать своей боеспособностью, — и вместо этого он просто уколол безымянный палец и показал девушке выступившую каплю крови.

Красную.

Девушка моргнула и через секунду улыбнулась, неожиданно тепло и как будто немного растерянно, и Коннору вдруг показалось, будто на ее лицо упал солнечный луч, позволивший рассмотреть и ямочку на щеке, и темно-золотые ресницы, и настоящий цвет ее глаз.

Они были ореховыми — не темными, как ему показалось вначале, и не по-звериному желтыми.

Коннор улыбнулся в ответ и, покопавшись в кошеле, вытащил тонкий отрез льна.

— Перевяжи, — сказал Коннор, протягивая его девушке.

Та резко сжала пальцы, прикрывая порез. Поморщилась — движение, видимо, было болезненным, — и Коннор подумал было встать, сделать шаг к ней, поймать ее ладонь.

Это не помогло бы ни ей, ни ему, и Коннор, медленно выдохнув, уточнил:

— Что-то не так?

— Со мной нельзя мешать кровь, — сказала она. — И ложиться. Но это тебе, кажется, не интересно.

Он, кажется, расслышал в ее тоне одновременно обиду, насмешку и благодарность, но это было не все — он просто не смог разобрать всего, потому что от того, как девушка посмотрела на него, привычный самоконтроль дал трещину.

Коннор помнил, что она пахнет ежевикой, а от того, как она называла его «красавчиком», становилось сложнее думать, но сейчас он просто почувствовал, что краснеет — впервые за много лет.

«Ложиться», сказала она, и Коннор вспомнил мимолетное тепло ее рук, и тень улыбки в уголках ежевичных губ, и насмешливый, прямой взгляд — взгляд Дины и леди Дианы, и подруг Роя, которые сражались вместе с ним.

— Я скоро вернусь, — бросил Коннор.

Он встал, кинул девушке льняной отрез — она поймала, кажется, даже не осознавая этого до конца, — и, подхватив лук, зашагал прочь от пещеры.

Он не знал, смотрела ли она ему вслед, но в голове жил отзвук ее смеха.

Она смеялась над ним так, как будто не могла больше ничего.

А он, кажется, делал что-то неправильно.

На самом деле, он просто не знал, что делать. На этот раз охота не помогла привести мысли в порядок: Коннор провел в лесу весь день, подстрелил несколько зайцев, к закату вышел на знакомую тропку, но так и не смог заставить себя пройти по ней.

Он чувствовал... что-то. Что-то непривычно сильное. Что-то похожее на те чувства, которые он испытывал к семье, только острее. Теплее и ярче — казалось, что прикосновения девушки оставили на нем мягкий, согревающий след.

Коннор заночевал в лесу.

Утром, очнувшись после недолгого сна, все же дошел до пещеры. Плащ девушки все еще лежал возле холодного кострища, и, прежде чем уйти снова, Коннор оставил на нем свою добычу. И один из кинжалов — как бы в знак того, что он все еще собирается вернуться.

И она была там, когда он пришел в следующий раз: в глубине пещеры, возле едва тлеющего очага.

Под низким сводом пещеры клубился темный дым, пахнущий сосновой смолой, пареной зайчатиной и чем-то шершавым и терпким. Запах был таким плотным, что казалось: можно пощупать его руками, ощутить, придать ему форму — Коннор неловко потер кончики пальцев, силясь избавиться от странного ощущения, и неловко присел возле очага.

Девушка кивнула ему, не поднимая взгляда, помешала гудящее в котелке варево, накрыла его крышкой. Повернулась к Коннору.

Она снова казалась усталой, и Коннор почему-то почувствовал себя неловко. Посмотрел в сторону — так же, как девушка тогда, в первый день, когда принесла его сюда, а он зачем-то задал совсем неправильный вопрос.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он.

Девушка дернула уголком губ, и ее лицо на секунду приняло выражение легкой, почти ласковой издевки, а потом она кивнула на лук и спросила:

— Дашь пострелять?

— Если сможешь натянуть тетиву, — ответил Коннор, протягивая оружие.

Она взяла его. Осмотрела, мягко, с долей благоговения погладила резьбу, сжала рукоять. Тронула тетиву, будто примериваясь, и Коннор улыбнулся, представив, как она в самом деле натянет этот лук и выстрелит. Сил ей должно хватить, нужно будет только поправить хват.

— Меня зовут Мия, — сказала она, положив лук поперек коленей.

— Коннор, если тебе интересно.

Мия сделала неопределенный жест рукой. Провела пальцами по волосам, зачесывая назад выбившиеся из хвоста пряди, предупредила:

— Это не значит, что я перестану звать тебя красавчиком, — и улыбнулась чуть теплее обычного.

Свободнее.

Коннор улыбнулся в ответ. Смотреть на такую Мию — слегка растрепанную, почти расслабленную, похожую на куницу, уснувшую в ветвях, — было уютно, и еще... еще к ней хотелось прикоснуться, и Коннор, придвинувшись поближе, осторожно и приглашающе протянул руку.

Мия задумчиво посмотрела на него. Секунду Коннору казалось: сейчас она что-то скажет. Заставит пожалеть об этом жесте. Но вместо этого Мия хмыкнула и легко, почти изящно, вложила пальцы в его раскрытую ладонь.

Они были теплыми.

Коннор коротко выдохнул и отвел взгляд. Опустил их руки, уперся костяшками в землю и слегка развернулся, рассматривая жесткую, маленькую ладонь Мии: короткие ногти, набитые костяшки, трещины-цыпки, наполненные чернотой.

Это были руки бойца.

— Хочешь, я помогу тебе со стрельбой? — спросил Коннор, медленно поднимая взгляд.

Непослушная прядь снова соскользнула на лоб, но Мия не торопилась ее поправлять. Она не шевелилась — она смотрела на их ладони, опустив ресницы и, кажется, усилием воли удерживая на лице спокойное выражение. Коннор не знал, чего она хотела: оттолкнуть его или сплести их пальцы, — и не решился дожидаться, пока она сделает выбор.

Он выдохнул. Отпустил ее ладонь.

Мия моргнула, как будто просыпаясь. Ее пальцы дрогнули, и она подняла голову. Медленно, очень осознанно улыбнулась:

— Посмотрим.

Ее глаза мерцали насмешкой и чем-то незнакомым и нежным, от чего у Коннора на секунду перехватило дыхание.

Он все еще чувствовал то же самое, устраиваясь снаружи, на том же плаще, и утром тоже — когда они плечом к плечу шагали к берегу реки: Мия бросала на него взгляды и улыбалась каждый раз, когда он смотрел на нее в ответ.

Она была очень красивой.

На берегу Коннор протянул ей лук и колчан, и снова залюбовался: веселый блеск в глазах и расчетливый прищур, и ямочка на щеке, и золото волос, блестящее на солнце не хуже, чем настоящее, и гармонично развитые мышцы, и то, как легко она наложила стрелу на лук.

Если бы он не смотрел на Мию так — так внимательно, он бы, наверное, не заметил, как изменилось выражение ее лица, когда она захватила тетиву.

— Стой, — сказал он.

Мия вскинула голову. Коннор сделал шаг к ней, коснулся ее руки и почувствовал, как Мия вздрогнула. По правой ладони, которую Мия все утро прятала, стекала темная капля, и Коннор узнал глубокий поперечный порез.

За эти дни он даже не начал заживать.

— У меня есть зелье, — голос Коннора почему-то дрогнул.

— Они на меня не действуют. Черная кровь, — Мия дернула плечом.

«Черная кровь», — мысленно повторил Коннор. Скверно заживающие раны. Невозможность лечиться травами и зельями. Вероятно, болезни. Если проклятие на самом деле передается, Мия действительно может представлять опасность.

Но не для тех, кто отправил его сюда, упрямо подумал Коннор. Только для тех, с кем она будет близка. С кем пожелает лечь, с кем может случайно смешать кровь. И все же он держал ее рассеченную ладонь, до сих пор не зажившую, и не чувствовал никакой опасности.

Это была Мия. Светловолосая, загорелая, гибкая, как ежевичная плеть, пахнущая легкой лесной сладостью и доверчивой тьмой, хрупкая и одновременно — способная натянуть его лук.

Коннор заставил себя отступить на полшага. Мия смерила его сложным взглядом, неопределенно хмыкнула и наложила стрелу на тетиву. На этот раз ее лицо не дрогнуло, но пальцы на рукояти лука сжались сильнее, чем следовало, — Коннор стиснул зубы и приказал себе: не поправлять.

Стрела и так попала в цель.

К разговору они вернулись на обратном пути.

— Твое проклятие, — спросил Коннор. — Откуда ты знаешь условия?

Мия поудобнее перехватила ведро, в котором лежала подбитая стрелой рыба — Коннор с радостью поделился с Мией любимым приемом Роя и парой историй о том, как они учились бороться с чудовищами. Она слушала внимательно, с легкой, как будто мечтательной задумчивостью, и от этого у Коннора в груди странно теплело.

— Ведьма, которая его наложила, — сказала Мия после короткой паузы. — Она рассказала.

Коннор стиснул пальцы на рукояти лука. Он знал нескольких ведьм, добрых и злых, использующих разные слова для одной и той же магии. Они считались могущественными, и ни одна из них не стала бы никого проклинать.

Тем более кого-то, похожего на Мию, — та заглянула ему в лицо, поджала губы, как будто прочитав эти мысли, и сказала:

— Она делает это с каждой, с кем спит ее муж.

Коннор запнулся, и Мия, смерив его взглядом, хмыкнула. Ведро она теперь держала перед собой — так, будто это был щит, и Коннор без слов нашел ее свободную руку.

— У моего брата есть подруга. Ведьма, — сказал он. — Она говорила, что даже те проклятия, которые нельзя снять, можно ослабить.

Он виделся с Рэйчел, подругой Роя, только один раз, но этого хватило, чтобы узнать кое-что о природе ведьмовских чар. Рэйчел была хорошим рассказчиком и, кажется, тосковала без слушателей — Рой и другие его друзья не слишком интересовались тайной наукой.

Что ж, теперь это знание ему пригодилось — судя по тому, как задумчиво посмотрела на него Мия.

Коннор думал, что она ускользнет в пещеру, как только они вернутся к ней, но вместо этого Мия уселась на край плаща, достала из-за голенища сапога короткий нож и принялась разделывать рыбу. Коннор, подумав секунду, сел рядом с ней.

Закончив возиться с рыбой, Мия привалилась к нему, и Коннору на секунду показалось, что ее тело жарче разведенного костра. Он сглотнул. Заставил себя расслабить застывшие было мышцы. Медленно приобнял Мию за плечи — она хмыкнула и потерлась носом о его плечо.

Внезапный, ласковый, смущающий жест.

Какое-то время они сидели в тишине, и Коннор с каким-то смутным чувством думал: все это время ему казалось, что Мие нужны помощь, покой и бережная забота. Что ее не стоит трогать. Пугать. Тревожить.

Она жила в покое — в этом лесу, наедине со своим проклятием.

Может быть, ей нужен был толчок.

— Послушай, — сказал он, когда костер почти прогорел. — Ты не хочешь уехать отсюда?

Он почувствовал, как Мия напряглась, но на этот раз ему не казалось, что он задал неправильный вопрос.

— Ты не понимаешь, — ответила Мия после короткой, тяжелой паузы. Она выпрямилась, отстранилась, и Коннор поймал ее взгляд: серьезный и горький, как никогда. — Я опасна. Я... убила человека. Тогда.

Она зябко дернула плечом, и Коннор крепко сжал край плаща, чтобы не попытаться снова ее обнять.

— Что случилось? — тихо спросил он.

Мия дернула уголком губ. Запрокинула голову, глядя наверх, на яркие звезды. Медленно, покачнувшись, поднялась на ноги. Сделала шаг от костра, повернулась к Коннору спиной. Он видел, как подрагивают ее плечи — точно так же, как тогда.

Только теперь она заговорила.

— Я работала в таверне, — она обняла себя за плечи, сглотнула и после секундной паузы продолжила: — Поднималась в комнаты с теми, кто готов был платить. Гости, — в ее голосе слышались слезы, и Коннор сам не заметил, как тоже поднялся на ноги. — Местные. Я предупреждала, но один из них не стал меня слушать.

Она всхлипнула и вдруг резко обернулась к Коннору, поймала его взгляд — так, как будто это было единственным, что помогало ей стоять на ногах, — и Коннор сделал шаг вперед, оказываясь к ней почти вплотную.

— Он поранился и истек кровью, — ровно сказала Мия. — И никто не поверил, что проклятие опасно только для тех, кто ложится со мной. Никто никогда не поверит.

Ее лицо казалось маской, но по нему, застывшему и неживому, текли слезы, и Коннор почему-то не мог ни протянуть к ней руку, ни сказать хоть слово — только смотреть. Он думал о том, как Мия улыбалась. О том, как блестели ее глаза, когда она стреляла. О том, как ее дыхание щекотало шею, и о плаще, под которым они сидели вдвоем, и о том, что способ помочь ей должен быть.

Что даже если ее кровь навсегда останется черной, он все равно будет с ней — если только она позволит.

— Я верю, — Коннор замолк. Сделал глубокий вдох. И повторил, глядя Мие в глаза: — Я верю. Пойдем со мной.

— Зачем?

Мия беспомощно прикрыла глаза, и в этот момент Коннор наклонился к ней.

Это оказалось удивительно правильным: держать ее лицо в ладонях, смахивать слезы с загорелых щек, соприкасаться лбами и чувствовать этот запах — ежевика и горечь, и черная кровь, и что-то нечеловеческое, тонкое, застарелое.

Коннор хотел поцеловать ее. Больше, чем чего бы то ни было. Больше, чем просто помочь ей — он хотел спасти ее, любить ее, просыпаться с ней каждое утро с того момента, как ее раны перестанут болеть, и всегда держать ее за руку.

Мия открыла глаза, и он медленно отстранился, опустил руки.

Взгляд Мии был темным и горячим, и Коннор почти отстраненно подумал, что рядом с ней начал привыкать краснеть. Он был уверен, что Мия видит все — но она не требовала отступить, и поэтому он продолжал смотреть.

Темные от влаги ресницы. Золотистая прядь, липнущая ко лбу. Румянец на щеках, лихорадочный и очень темный.

— Ты?.. — спросила она, и вместо ответа Коннор поймал ее ладонь.

Это были одновременно падение и полет, и сорвавшаяся с тетивы стрела, и пение Дины, бьющееся о скалы, и одновременно рождение и смерть — то, что Мия улыбнулась в ответ.

— Пойдем со мной, — повторил Коннор.

Его голос был тихим и хриплым, и Мия, посмотрев на него еще секунду, вдруг приподнялась на цыпочки.

На вкус ее губы были — как ежевика.