Actions

Work Header

Σχίσιμο (Схисимо)

Chapter Text

…Все, кого я люблю, все, катятся к гибели.

«Осенняя история» (秋風記)

Дадзай Осаму

1939 (?).

– Вас кто-нибудь встретит?

 – О да, ожидаю целый эскорт!

 – Прям так уж?

 – За мной приедут друзья.

 – Немного неожиданно.

 – Хм, не помню, чтобы я говорил, что так уж беспросветно одинок, – Дазай оторвался от книги, по которой до этого внимательно скользил глазами, и, сильно жмурясь, посмотрел на человека, что высился над ним, но его было плохо видно из-за яркого солнца, впрочем, Дазай и не нуждался в том, чтобы в очередной раз изучать его внешность. Они уже столько раз общались, что он мог легко воспроизвести ее в памяти, описать самыми разными способами, при этом не уходя от оригинального образа. Он стер с уголка глаза выступившую из-за яркого света слезинку и захлопнул книгу, предварительно вложив в нее закладку, коей служил темно-красная лента, на конце которой болталась не особо приметная, но аккуратная серебряная цепочка из чередующихся крупных и мелких звеньев. – Мы давно знакомы, ну, как... Думаю, можно считать, что давно.

 – Искренне рад за вас, – кивнул Мори-сенсей, присаживаясь рядом на скамейку и оглядывая залитый солнцем изумрудный газон, – Дазай, теперь мог лучше его видеть. Его белый халат выпачкан красками, желтой и синей, в паре мест видны следы пальцев, совсем маленьких, детских, но Дазай так ни разу и не спросил, кому они принадлежат, предпочитая самому фантазировать на эту тему, вплоть до самых ненормальных теорий, хотя, возможно, все было гораздо прозаичнее. – Когда вернетесь домой, вы продолжите писать?

 – Это единственное, что я умею, умереть с голоду – не самый приятный вид самоубийства.

 – Согласен, – будто выражая глубокое понимание, кивнул Мори-сенсей. – Только не понимаю, почему вы не пишете от своего имени. Когда я захожу в книжный магазин и вижу, как эти авторы выдают ваши работы за свои, пусть вы и получаете за это деньги, я испытываю отвращение к литературе.

 – И ко мне?

 – К вам – смятение. Потому что я этого не понимаю.

 – Я никогда не хотел быть писателем. Но раз уж кто-то впихнул сей дар мне в голову, надо куда-то его девать. Я иногда думаю, что мог бы сойти с ума, если бы не выкидывал все эти мысли наружу. Заказчикам нравится. Им даже толком не надо объяснять мне сюжет, лишь намеки, остальное я дорисовываю сам – ни разу не ошибся.

 – Люди любят трагичные истории. С ноткой фатальности и фатума.

 – К сожалению, их больше всего в моей голове.

 – На последнем сеансе вы говорили, что не они являются основной причиной попыток самоубийств. Я попросил вас уточнить, но вы так толком ничего не сказали.

 – Да, верно.

 Молчание. Дазай выдыхает так, будто ему в самом деле стало легко на душе.

 – Сейчас вас что-то беспокоит?

 – Меня всегда что-то беспокоит. Если ничего не беспокоит – ты мертв, – Дазай, улыбаясь, запрокидывает голову назад и смотрит в небо, хотя глазам жутко больно от яркого солнца, зато ему приятно от того, что уголки глаз чуть увлажняются – это будто бы успокаивает. Обычно подобные ощущения точно можно было посчитать за настоящие, и он был уверен, что мир вокруг снова не сжался до его одиноких фантазий. – Сейчас меня волнует то, что пока я тут прохлаждался или лечился, как вы, сенсей, это называете, у меня скопилась уйма заказов. Я кое-чем поручил заниматься моему ученику, но едва ли он справится. Разве что сможет разгрести скопившуюся почту. Боюсь представить, сколько ее там набралось. Я так давно не возвращался домой.

 – Вы провели здесь два месяца.

 – Да, но до того, как я решил вскрыть вены, некоторое время успел провести у знакомых в Токио, в Асакусе. У них там чудесный дом.

 – Да, вы говорили. Чем вы там еще занимались?

 – Медитировал.

 – Не замечал прежде у вас подобной склонности, – Мори хмурится, будто пытается уличить его в какой-то лжи. Можно подумать, он давным-давно не прочел Дазая в ходе своих сеансов, когда пытался убедить его в том, что самоубийство вещь непрактичная. Интересный у него подход, только Осаму никак не мог взять в толк, какой прок от этого постороннему человеку. Даже если это его работа.

 – Ой, да ладно. Там просто была целая куча дешевой выпивки. Хотелось отвлечься. Вы же знаете: Асакуса, богема, развлечения, театры – красивая жизнь.

 – Прежде вы об этом не рассуждали. Об окружении.

 – Вы не спрашивали, чего меня туда потянуло, верно? И вас больше интересовали мои истории. Не понимаю, что там такого притягательного.

 – Просто гораздо приятнее было слушать их именно от вас, нежели тратить деньги на покупку книг шарлатанов.

 – А вы, сенсей, вы пишите?

 – Вам это было бы неинтересно.

 – Даже не попробовали что-то показать, а уже отмахнулись, – вздохнул Дазай. – Я бы прочел что-нибудь. Я читаю для того, чтобы отвлечься. В книгах не так одиноко.

 – И все же, если бы вы писали свою книгу, не для кого-то, не чью-то заказанную историю, если бы это была ваша, о чем бы она была?

 Дазай молча смотрит на книгу в своих руках. Ему ее принесли из дома; купил у какого-то бедствующего торговца на одной из улиц Йокогамы, когда шел мимо, размышляя о том, насколько велики перспективы удачно утопиться у него на этот раз. А тут сидит этот дед, расстелив прямо на дороге на тряпье какое-то барахло. Хотя это только с виду. Испытывая искреннее любопытство, Дазай склонился, посмотреть, чего там такое у него интересное, обнаружив, что распродает дед не просто всякие безделушки, а явно дороге вещи вроде старинных шелковых вееров или же кандзаси, которые уже облезли и потеряли свой прежний дорогой вид, однако явно материалы, из которых они были сделаны, определяли для них более высокую сумму, нежели просил этот дедуля. Осаму тогда даже поинтересовался, не принадлежали ли они каким-нибудь известным гейшам, на что тот оживился и принялся что-то там лопотать беззубым ртом, что понималось через слово, через два, но Дазай улавливал и даже верил в то, что у этих предметов богатая история. Он не рискнул тогда задавать вопросов о том, почему дед распродает это все, где взял. На глаза попалась книга, которая явно не выглядела слишком уж старой, только почему-то была лишена привычной обложки. Ни указания автора, ничего. Сборник рассказов, причем написанных явно не так уж давно, судя по письму и словам. Сами рассказы – Дазай тогда лишь мельком пробежался глазами – будто выдержки из чьих-то дней, короткие, без какой-то морали – просто, словно вырезки из чьей-то жизни. Но написано небанально, приятный язык, описание; кто-то с такой любовью отнесся к тому, чтобы рассказать чьи-то короткие повседневные истории, пронизанные теплыми дружескими взаимоотношением, пониманием и всем тем, что он сам не порой ценил и не знал, не знал, как на самом деле стоит применять в сфере жизни. Мог лишь сочинить. Он купил тогда эту книгу, откуда-то мелочь завалялась – отдал все, что было, и побрел обратно домой, чтобы привести покупку в божеский вид, сделав обложку, а еще прицепил сюда эту закладку, смастерив ее из того, что попалось под руку первым. Прежде никогда подобным не занимался и впервые подумал о том, что не жалеет о том, что так и не убился где-нибудь, как планировал с самого утра.

 О чем бы он написал? У него на самом деле в голове был фонтан идей, но он никак не мог их скомпоновать. Нет, точнее не мог решить, как все выстроить, как сделать правильным, а еще думал, что у него слишком бурная фантазия, и, наверно, жирное самомнение, если считал самого себя одним из центральных персонажей, с кучей своих же дурацких привычек и набором новых – интересно было бы посмотреть, к чему они приведут. Действие бы происходило здесь, в Йокогаме, хотя он не уверен, но все же – с большей вероятностью здесь. Странный город, не японский, какой-то слишком поглощенный западом, но не менее романтичный от этого. Наверно, тут бы хватило, куда разгуляться фантазии. У него была мысль перенести действие в те края, где он родился, но потом решил, что это слишком скучно и вообще не стоит. Мори-сенсей. Да, определенно, Мори-сенсей был бы частью его истории. У него такой импозантный вид, располагает к себе, и в то же время не совсем доверяешь ему, от того он становится еще загадочнее. Дазай бы точно выделил ему какую-нибудь центральную роль. Но ему сейчас об этом не скажет. И вообще на самом деле ничего такого он не собирался писать, потому что никак не мог избавиться от ощущения, что в его истории зияют рваные дыры, кои он понятия не имеет, чем забить, заполнить. Чего-то там не хватает, история совсем не имеет конца, а это как-то не очень – начинать писать, если хотя бы приблизительно не знаешь, чем закончишь. Это неплохо для длинных произведений в повествовательном жанре, но если ты хочешь поведать какую-то свою историю, захватить читателя вмиг, не дать ему отвязаться о того, что ты раскрыл пред ним, то необходимо нечто большое, нечто даже большее, чем просто удивить. Дать прочувствовать. Дазай умел это создавать для других, но что касалось себя – он боялся порой того, что могло выдать его воображение. К тому же, одной из причин, почему он порой спонтанно пытался покончить с собой – проверка, а реально ли все вокруг, потому что больно часто ему казалось, что его мрачное воображение, что то таится внутри, то не к месту высовывает нос, проявляется в реальности, переворачивая его мир, и он не понимал, что есть что, пытаясь от этого спастись. Об этом никому не говорил, и вообще старался не думать об этой своей странной стороне, которую не всегда мог остановить. Порой он был уверен, что выдуманные ненормальные миры начинают где-то жить отдельно от него, и он уже их не контролирует. Иногда он мечтал выпустить из себя что-то вот такое, посмотреть, что будет, выпустить ту самую историю, что он набросал отрывками, разодранную, но останавливался – вскрывал вены, брал веревку с петлей, прыгал в залив, выжидал, когда получится броситься под поезд. Лучше пусть все это останется с ним.

 – Если вдруг мне однажды будет, что от себя сказать, я с вами первым поделюсь, сенсей, – Дазай поднялся с места, расправляя легкое юката, что приятно скользило по телу в эту жару. – Пора собираться, скоро за мной приедут. Анго страшно раздражается, если я начинаю возиться, хотя не отказываюсь каждый раз от удовольствия его побесить.

 – Я после снова жду вас на прием, – Мори-сенсей так и остался сидеть на лавке, скрытой частично деревьями, что весьма вольготно разрослись в парке при лечебнице для душевнобольных.

 – Да-да, я помню, – немного лениво и с наигранным раздражением помахал рукой Дазай, намекая, что он помнит все рекомендации доктора и вроде как дал честное слово их соблюдать. – Увидимся-увидимся. Не заскучайте тут без меня.

 – Я пойду и куплю журнал, в котором печатают те истории, что вы пишите для бездарей.

 – Лучше подождите новых, они будут интереснее!

 Кажется, Мори-сенсей что-то крикнул ему вслед, но Дазай уже двигался в направлении массивного здания, что явно сочетало в себе все декоративные элементы европейской архитектуры, из-за чего складывалось стойкое впечатление, что ты чуть ли не в каком дворце находишься. Больно помпезно для столь невеселого заведения, хотя, кажется, здание, построенное в разгар эпохи Мэйдзи, как раз в тот самый момент, когда Йокогама только расцветала и полнилась людьми с запада, изначально принадлежало каким-то то ли французам, то ли американцам, по неизвестной причине оставившим его на попечение местных властей, что и организовали здесь лечебницу. Даже не знаешь, кого благодарить за столь шикарное место для лечения, где тебе пытаются вставить мозги на место.

 Дазай Осаму, наверно, был одним из немногих людей, кто не стыдился своего пребывания в подобном заведении, поскольку ему было откровенно плевать на думы посторонних, не говоря уже о том, что они могли подумать относительно всей его нецелостной персоны. Не смущаясь посторонних взглядов, он вышел за ворота, что мгновенно отделили его от уединенного и даже уютного мира лечебницы, выбросив в шумный город. Он стоял уже одетый в европейский костюм, держа с собой сумку с вещами, а через руку перекинутый пиджак. Жара невыносимая, он уже чувствует, как по спине вдоль позвоночника начали струиться мелкие капельки пота. Но у него не было сейчас иной приличной одежды, в которой он бы не распугал людей, впрочем, ему ничего не стоило выйти отсюда даже в больничном юката, но он с тоской пообещал, что хотя бы в день выписки поведет себя прилично.

 К счастью, хотя бы не пришлось долго ждать. Он уже издалека увидел, как приближается машина Анго, который больно нервно сжимал руль, ненавидя весь людской поток за то, что они своей тупостью, как он иногда говорил, выпив лишнего, могут сделать из него потенциального убийцу, чего он никогда не переживет. Насчет последнего утверждения Дазай бы сильно поспорил. Больно прибеднялся его друг, строя из себя того, кем не совсем являлся. Он не любил, когда кто-то раскрывал рот на эту тему. Да и Дазай уже забыл обо всем, когда автомобиль наконец-то затормозил возле него, и первым выбрался Одасаку, чтобы зачем-то забрать у счастливого, якобы излеченного от всех тяжелых недугов бывшего пациента, его вещи и закинуть на заднее сиденье, где тот и пристроился удобно.

 – Каждый раз клянусь себе сматываться подальше от города в такую жару, – пожаловался Анго, поправляя очки, которые скользили по его носу, словно это пот от летнего зноя был тому причиной.

 – Ты сам говоришь, что не можешь оставить работу, что чуть ли не все держится на тебе, – заметил Ода, усаживаясь поудобнее. – Поэтому странно потом слышать, что ты ноешь.

 – Я не ною!

 – Ноет-ноет! – Дазай принялся пинать сиденье перед собой, на котором как раз сидела жертва преданности своей работе. – Опять, наверно, торчал всю утро в порту. Много сделок заключил?

 – Я не распространяюсь на такие темы.

 – А если гадать начну? Знаешь, Анго, ты столько времени проводишь с иностранцами, что в тебе вполне можно заподозрить шпиона, о, твою ж мать! – машину так резко дернуло, что Дазая откинуло в сторону на сиденье.

 – Не смей болтать такую ересь под руку! – Анго крепче стиснул руль.

 – Какие мы нежные, охренеть можно, – мимикой Дазай незаметно передразнил друга, видел это только Ода, что вполоборота смотрел на него.

 – Я предлагаю заехать куда-нибудь, – предложил тот. – Посидеть, выпить…

 – Какой выпить? Разгар дня!

 – Зато никого не будет! – оживился Дазай. – Отметим то, что меня наконец-то выпустили.

 – Я бы тебя никогда оттуда не выпускал, так надежнее. Еще бы и связал, – процедил Сакагучи сквозь зубы, еще сильнее вцепляясь в руль.

 – О, да ты, смотрю, особо сильно за меня переживал! – оживился Дазай, тут же придвинувшись поближе и принялся тыкать пальцем ему в плечо. – Переживал же? Скажи, скучал?

 – Хватит, паясничать! Ты мне мешаешь следить за дорогой.

 – Между прочим, тоже метод самоубийства!

 – Одасаку, выкини его отсюда, пусть убьется, но без нас!

 – Так мы поедем куда-нибудь? – кажется, Сакуноскэ единственный здесь сохранял вполне равнодушный настрой, совершенно не реагируя на очередную придурь младшего друга, и нервы второго.

 – Хочу новое незнакомое место! – Дазай все же угомонился, жара слишком быстро лишала его сил. – Я немного выпал из городской жизни, так что на ваше усмотрение.

 – В районе Мотомачи открылся ресторанчик в западном стиле, название, что-то вроде “Le loup, le renard, le lièvre” или как-то так.

 – О, это же как в старой французской песенке! – оживился Дазай – не прошло и пары минут, и тут же выдал: J'ai vu le loup, le renard, le lièvre, J'ai vu le loup, le renard cheuler, C'est moi-même qui les ai rebeuillés! Это все, что я знаю.

 – Даже спрашивать не буду, где ты этого набираешься, – пробормотал Анго, явно намекая, что он не в восторге от выбранного места, но спорить не стал, процедив что-то о том, чтобы Одасаку показал ему дорогу. – Я смотрю, Дазай, ты прям пышешь энергией и жизнью.

 – Не переживай, скоро это выветрится, – отозвался тот, поглядывая сквозь опущенное окно, на самом деле, чувствуя, как его сковывает еще с самого начала их пути. Это чувство на самом деле никогда и не отпускало. И он уверен, что Мори-сенсей об этом тоже догадывался, когда смотрел ему в спину, понимая, что не всех своих пациентов он способен излечить.

 Дазай намеренно проигнорировал момент, когда Ода с многозначительным выражением лица повернулся к нему, все так же продолжая таращиться на замученных жарой прохожих, что в этот день как-то особо плотно заполнили улицы Йокогамы, перебегая дорогу, где попало и нервируя Анго; Осаму отмахнулся, будто пытался сказать, что все прекрасно, не стоит нервничать. Он, как минимум, планировал сегодня вернуться домой целым, а там уж как пойдет. В конце концов, иногда Дазаю хотелось и работой заняться, а не только ерундой, вроде плетения веревки для собственной шеи. Или они правда думают, что он каждую свободную минуту грезит о самоубийстве? Проще уж тогда в самом деле его совершить.

 В дневное время посетители в самом деле еще не успели забить заведение, а снаружи под навесами вообще никого не было, поскольку те совсем не спасали от нещадно палящего солнца, к тому же внутри оказалось не то чтобы менее жарко – воздух был как-то суше за счет привезенных издалека холодильных машин. Вообще Дазая всегда немного забавляло, как иностранцы ради своего комфорта на чужбине упорствовали в том, чтобы тащить все из дома в такую даль. Впрочем, разве он жаловался? В этом помещении хоть дышать можно было. При этом Анго метнулся первым к столику, что стоял ближе всего к холодильной установке, будто кто-то собирался помешать ему, схватив за шиворот; посетителей было мало, заходили они втроем сюда одни, другие проходящие мимо японцы как-то не рисковали свернуть; Осаму и Сакуноскэ лишь переглянулись и последовали к выбранному месту, между делом изучая антураж, где основной для интерьера послужило темное дерево и витые кованые элементы, явно выполненные вручную, и в то же время не сказать, что место вычурное, скорее тут просто пытались создать некий уют для своего иностранного круга и экзотику для непривыкших к подобному местных жителей. Дазай, который долгое время наслаждался видом больничных палат, ощутил себя почти что полноценным человеком, капельку проникся; вертел головой, подмечая про себя, что вечером тут определенно красиво зажигаются круглые лампы.

 – Выпить мы успеем, – кажется, у Анго в предвкушении хорошего обеда поднялось настроение, – я бы поел для начала чего-то существенного. Дайте мне меню!

 Затребовал так, будто его месяц не кормили. Дазай улыбнулся краешком губ и решил, что вполне может себе позволить ненадолго расслабиться. У него в голове в поездке бултыхались какие-то нехорошие мысли, но сейчас немного отпустило, и он даже был готов разделить восторг друга. Свое дурное настроение, что тайком выглядывало из-за угла, он еще успеет выпустить, но сделает это не здесь и не сейчас. Люди порой удивляются, узнав, что у него есть друзья. Наверно, он совсем уж создавал о себе дурное впечатление, поэтому на это лишь пожимал плечами, никогда даже не пытаясь объяснить, что эти двое отчасти помогали держаться. Насчет них он почему-то всегда точно знал, что они реальны, что это не какой-нибудь плод его фантазии, как это частенько происходило. Так и будет, когда он окажется дома, развалится на полу посреди рабочего кабинета, долго и тщательно собираясь с мыслями посредством непрерывного разглядывания потолка, и начнет разбирать письма заказчиков, а потом рыться в своих черновиках, ища самые подходящие сюжеты, порой связывая какие-то между собой, откидывая все ненужное или же наоборот добавляя, дополняя, играя с сюжетом, а чаще всего сочиняя вообще что-то новое или просто кардинально меняя идею. Он попытался вспомнить, о чем писал в последний раз. Кажется, он завершил тогда рукопись, но не занимался ее вычиткой, она так и осталась лежать среди всех черновиков в его кабинете на татами. Скорее всего ее уже готовили без него; Дазай, конечно, был тронутым на голову, но сроки всегда старался выдерживать. Смешно, но он правда старался. И ведь, по сути, ту рукопись, над которой, словно проклятый, сидел две недели, довел до ума, разве что там осталось просто навести лоск. То, кажется, была мрачная история. О девушке и ее мертвой возлюбленной, которую, как старательно намекает автор, и в то же время смущая читателя, она сама и убила, но не факт – Дазаю нравилось дразнить. Ко всему прочему ярким приложением идут элементы поедания мертвой плоти и попытки ублажить себя прямо возле останков. Такое напугает публику, возможно, произведения запретят из-за цензурных соображений и жесткости, но Дазай знал, что рассказ будут читать залпом, пряча под столом, украдкой закрываясь в комнате, зарываясь под одеяло и тянуться рукой меж бедер, пугаясь того, до чего может довести с виду дешевое чтиво. Нет, каким бы грязным не выглядело произведение, он знал, как написать его так, чтобы читатель проникся; делая акценты на расстановке слов, умел пройтись по всем моментам переживаний героев так, что у читателя то и дело кололо сердце от ощущений, что он все это понимает, и даже не важно, под каким углом, главное раскровить так, чтобы долго заживало. И каждый раз думал о том, что хорошо, что такие мысли он выпускает только на бумагу. В жизни особо не горел видеть, как кто-то поедает чей-то труп, а потом хранит у себя тлеющие остатки, плача над ними каждый раз, когда встречаешь кого-то похожего, не удерживаешься и отдаешься ему, вспоминая, как некогда живые руки прижимали крепче и проникали глубже, а теперь все тлен. Изначально идея заказчика была не совсем такой, этот эксцентричный студент, что устроил целое шоу с конспирацией, придя к Осаму на встречу, явно хотел произвести впечатление на своих сокурсников, Дазай даже не вникал толком, где он там учился, лишь знал, что у парня, что был-то помладше его самого, достаточно денег, чтобы оплатить его услуги. А на идеи в таком случае Дазай не скупился и выкладывался полностью. Заказчик видел начальные наброски и чуть ли не визжал от восторга. Ну еще бы! Самому захотелось перечитать.

 Он как-то незаметно выпал из бурного обсуждения меню, впрочем, ему было без разницы, поэтому передал в этом плане всю инициативу Одасаку.

 – Странные какие-то вина, – Анго щурился так, будто ни черта не видел за своими очками. – Это названия? Какие-то двойные женские имена.

 – А ты же у нас тот еще знаток.

 – Работа обязывает. Я бываю в местах и посолиднее. Много чего перепробовал, – вещал он без какой-либо напускной гордости, в самом деле констатируя факт, Дазай слушал его и слегка улыбался, немного грустно, будто жалел об еще одном уходящем из его жизни моменте. – А тут целый список незнакомого.

 – Я думаю, надо кого-то подозвать просто спросить, – предложил разумный вариант Ода, не видя смысла сидеть и гадать. – Там вон служащий зала, я его позову.

 – Мне вообще-то Мори-сенсей пока пригрозил особо не пить. Я все еще на лекарствах, – Дазай поскреб шею, чуть задевая тонкий слой бинтов на ней, но все же сам всмотрелся в винную карту. Ни черта ничего не понятно. Вина – не его тема. А что-то крепче. Ну да, чего скрывать, он вполне мог злоупотреблять, но сдохнуть от несовместимости сильнодействующих лекарственных препаратов и крепкого алкоголя сейчас не очень-то хотел. С одной стороны, он вполне может добиться желаемого, с другой – крутить будет так, что тысячу раз пожалеет, да не факт, что откинется, больше будет мучаться. Мрачная перспективка. Вообще однажды, если не скопытится все же, как того желает, напишет нечто вроде автобиографии: «Я и мои не самые гениальные способы откинуться». Как-то так. Название дрянь, кстати о них! Ну вот вечно проблема! Или придумывается сразу что-то гениальное, что аж плясать хочется, мол, уясните, что я выше вас всех, а порой – не идет в голову и все. Бывало так, что этот момент он даже оставлял на желание заказчика, а у тех чаще всего уже было что-то в запасе, ну, естественно, они ведь уже продумывали все моменты своей славы. И вот выходили эти повести, рассказы под дурацким набором слов, но Дазаю было все равно. Он отпускал произведения легко, ценил их, но более сталкиваться с ними не желал. Глупо будет подумать об отсутствии гордыни в нем, корысти – это всего лишь чистой воды равнодушие. Ко всему, включая весь окружающий мир.

 Скучая, Осаму вернул винную карту Анго, переведя взгляд на Одасаку и юношу, что пытался объяснить тому, что эти странные названия вин – из личных запасов хозяина, что производит их у себя на родине где-то…

 – А где же волк и заяц? – Дазай вдруг резко подался через стол с грохотом ударившись в поверхность локтем, которым подпер подбородок и вытаращился во все глаза. Повисла пауза.

 – Чего? – первым промямлил Анго, сообразив, что опять что-то дурное накрыло его друга, Дазай, если бы не был столь сильно сейчас отвлечен, даже бы был готов поспорить о том, что тот пытается уже сделать вид, что он не с этим придурком, его просто насильно сюда притащили.

 – Какого… Простите, что? – служащий ресторана, с которого Дазай сейчас самым наглым образом не сводил глаз и буквально вытягивался на столе, придвигаясь еще ближе, сделал шаг назад, совершенно не понимая, что за дрянь происходит, господа вроде бы даже еще приложиться не успели.

 – Я спросил, где волк и заяц. Ну! Из той песенки! Потому что за лиса, я так полагаю, ты у нас тут отвечаешь. Скорее, даже за лисенка.

 – Дазай, ты перегрелся, видать, слегка, – Ода первым сообразил, что навеяло на его друга такой бред, поэтому решил как-то разрядить обстановку. Анго же мгновенно понял: шансов нет.

 – Да мне чудно, разве не видно?

 – Вы определитесь с заказом, – юноша же, едва себя сдерживая, собрался поскорее ретироваться, но Дазай, несмотря на свою последнее время частую заторможенность седативными препаратами, довольно ловко перехватил его за тонкое запястье, дернув с силой на себя, что человек, которого он знал всего-ничего, едва не завалился на него, оказавшись перед самым носом.

 Дазаю показалось, что он уже описывал кого-то похожего в своих рассказах, но нет, все-таки прям точного облика там не нашлось.

 – Я как бы определился, – с нахальной миной выдал Дазай, изучая за доли секунд взглядом, как напрягается каждая мышца лица с заостренными чертами, если бы ему не хотелось сейчас глупо засмеяться, то он совсем обнаглел бы и протянул руку, чтобы поверить в то, что этот человек перед ним реален, что волосы у него сияют, словно раскаленное солнце снаружи. Что это все настоящее. Обычно нечто подобное вспышками появляется только в его голове, но поверить, что вот – стоит пред тобой…

 Поверить пришлось. Дазай, если так уж разбирать скрупулезно до конца, ничего такого и не сделал, но кулак прямо в солнечное сплетение, выбив воздух из легких, убедил его в том, что он не пережрал случайно лекарств, пока сидел в лечебнице. Чужая рука мгновенно выскользнула из его хватки, и молодой человек, охнув, согнулся на стуле, оценивая силу удара. Кто бы мог подумать, что ему так вмажут. Поднял голову, чтобы взглянуть на парня вновь, а того, оказывается, уже крепко держал Одасаку, чтобы не обрушил еще ряд ударов на несчастного самоубийцу, что не прекращал лыбиться, словно в самом деле пострадал еще ранее от солнечного удара.

 – Да отпусти уже! – рявкнул довольно грубо тот. – Какого черта вообще?!

 – Одасаку, отпусти его, пусть он добьет Дазая, зато оба успокоятся, – надо признать, предложение Анго выглядело самым разумным в данной ситуации, но несло в себе уж больно много насилия для столь душного дня.

 – Я ему точно помогу успокоиться! Какого черта ты творишь? – юноша вырвался из крепкой хватки и едва сдержался от того, чтобы не заехать гаду еще раз, а тот внезапно поднялся с места, оказавшись так намного выше его, а затем чуть склонился к самому уху:

 – Так я могу завернуть свой заказ?

 Дазай был уверен, что его тут просто попытаются по полу размазать, но в зал вышел мужчина, который прежде принес им меню, с явным намерением разрешить конфликт.

 – Господа, что тут за шум? Чуя-кун, ты что посмел устроить? Мы же с тобой договаривались!

 – Я все свои обязательства выполняю, Танака-сан, – тот нервно стал закатывать рукава рубашки. – Но в ваших условиях не было пункта о том, что надо терпеть, когда какие-то кретины смеют тянуть свои загребущие лапы.

 – На самом деле я соглашусь, – тяжело вздохнул Анго, явно желая поскорее разобраться в ситуации и приступить к еде, – Дазай-кун вне сомнений порой заслуживает, чтобы ему всыпали, так что, я думаю, конфликт исчерпан.

 – Чуя-кун, ты знаешь, что хозяин не будет терпеть подобного поведения со стороны обслуживающего персонала, какой бы ни была ситуация, – после слов Анго Танака-сан, явно взмокший уже не только от жары, а от пустившихся в пляс нервов из-за того, что в зале произошла практически драка, на которую с опаской косились другие посетители, немного расслабился, но все еще заметно дергался, не зная, видимо, как лучше поступить. Его подчиненный вспылил, но все видели, что не без причины, хотя толком и не поняли, что именно случилось.

 А Дазай тем временем приходил в себя от собственного выпада. Момент яркого помутнения резко прошел, когда он окончательно убедился, что это все не его иллюзии. И вот тут стало как-то не по себе. Нет, неловкости от своих действий он не ощущал, потому что давным-давно за своей беспардонностью привык прятаться, словно за крепким щитом, однако все же был удивлен собственной реакции. Он смотрел на распаленного злобой и каким-то детским смятением юношу, чей возраст мог подогнать под свой, и почему-то думал о том, что все свои предыдущие действия совершил, дабы не упустить нечто важное. А еще он вдруг со каким-то внутренним истерическим смехом сам себе признался, что это еще и был момент испуга: если он сейчас не схватит это рыжее пятно, что так ярко замерцало в реальности, то оно рассеется, а он и не поймет, было ли это на самом деле. Тем не менее, в голове уже крутился и закручивался этот живой образ и вплетался в тысячи историй, что он еще мог придумать. О боже, за ним бы понаблюдать, на него бы еще посмотреть, все о нем бы узнать, чтобы разложить характер на составляющие, каждую крупицу, заучить, а потом использовать обрывками то там, то там. Но нет, даже больше – его всего, какой есть, не додумывая, можно было бы включить в центр всего повествования, меняя его судьбу, в зависимости от которой будет меняться и текст, будут меняться мотивы поступков, приниматься решения, и герой будет превращаться в нечто вечное и близкое… Дазай часто тащил что-то от живых людей в свои рассказы. Что-то использовал в чистом виде, что-то подгонял, что-то кардинально переделывал, оставляя лишь корень, но никогда не думал о том, чтобы взять конкретного человека и утянуть его за собой в свой мир из тысяч знаков иероглифов. Аж дыхание перехватывало от этих мыслей, и он уже и думать забыл, что, возможно, это все еще последствия того, что ему неплохо так двинули. Осаму не сводил глаз, не слушая, о чем там говорят его друзья, сейчас он даже не мог сосредоточиться на том, что отвечало это рыжее создание, то и дело тыкая в него пальцем, не говоря уже о том, что темная сущность, что прежде на миг задремала внутри, снова показалась в дверном проеме, чувствуя, что и тут ей найдется место. Черные мысли всколыхнулись, и Дазай сам не понимал, как уже отдаленно размышляет о том, чтобы вновь схватить его за руку и увести с этого яркого света, где обитают иные его фантазии. Понеслась его писательская душа в пляс…

 Существует опасение, что недели изолированности начали играть с ним дурную шутку. И он совсем отвык от людей, раз так реагирует. Надо все-таки притормозить. Чего ему дался какой-то парень из ресторана? Серьезно, он только что представлял его частью своих литературных замыслов? Кажется, так и есть, ни капли сомнения. Смотрел на него и тупо улыбался в попытке понять, что именно пустило искрами по его венам такое воодушевление.

 – Мне кажется, мы рано его забрали из лечебницы, – пришел к неутешительному выводу Анго, вытирая пот со лба.

 – Эй, Дазай, тебе, может, воды принести, – Сакуноскэ уже в самом деле был обеспокоен видом друга, который внешне ушел в глубочайший ступор или же просто задался целью довести несчастного работника ресторана, который уже не знал, как реагировать на столь пристальный взгляд.

 – Можно мне виски? – вдруг оживился тот.

 – Ты на лекарствах, больной идиот, – пробормотал Анго.

 – От одного бокала не загнусь, к тому же прием был давно.

 – Чуя-кун, принеси, пожалуйста, заказ, будь добр, – Танака-сан проигнорировал их маленький спор, он явно искал предлог как-то разрулить ситуацию и наконец-то сдвинуть своего подчиненного с места, который вроде как и хотел поскорее удрать, но в то же время из-за чего так и продолжал стоять, сжимая в ладонях край перекосившегося передника. Видно было лишь, что он нервно дышит, правда, видел это лишь Дазай, который будто бы про себя считал, с какой именно периодичностью поднимается и опускается его грудная клетка. И все же он сорвался с места, чем явно немного разрядил ситуацию.

 – Простите, – так и не севший на свое место Ода, чуть склонился, – мы только что забрали нашего друга из больницы, думаю, на солнце ему стало хуже…

 – О, все хорошо! – Танака-сан явно наконец-то смог перевести дух, даже повеселел заметно. – Это я хочу извиниться за нашего сотрудника. Чуя-кун здесь подрабатывает, проблем обычно нет, он, правда, очень вспыльчивый, но старается. Наш хозяин, мсье Валери будет только рад, если вы еще раз придете сюда…

 – Черта с два мы теперь тут появимся, – пробормотал Анго, которого слышал только Дазай, снова вернувшийся из своих витаний в бренный мир, и уже не потому, что этот Чуя скрылся с его глаз, а просто Танака-сан под воздействием неугомонных фантазий стал уже мерещиться каким-то странным монстром, и Дазай устал смаргивать, прогоняя наваждение.

 – Ты слишком драматизируешь, – отозвался он, краем уха слушая, как Ода пытается отмахнуться от того, что им в подарок стали впаривать одну из тех бутылок вина с неизвестными названиями, из-за которых и разгорелся конфликт, хотя кто бы мог подумать. – Чудесное место! Танака-сан, несите, что вы там предлагаете, заберем с собой! Думаю, я тут часто теперь буду бывать!

 Сложно сказать, насколько сильно это озадачило мужчину, который уже не выглядел столь воодушевленным, разве что дежурной улыбки не убрал и бодро закивал, теперь уже пытаясь что-то там посоветовать из меню. Дазай же есть совсем не хотел. В такую погоду хочется лишь чего-то холодного, он бы даже, может, не отказался от фруктов, но не здесь, однако все это улетучилось вмиг из головы, когда в зале снова появился Чуя, неся бокал на подносе с таким выражением лица, будто готов будет заехать между глаз ногой, если мерзкий посетитель снова попытается проявить к нему внимание. Надо сказать, что ему хватило выдержки на то, чтобы поставить бокал на стол аккуратно, не расплескав – специально – содержимое и не демонстрируя свой истинный настрой.

 – Прошу, пожалуйста, – выдавил он сквозь зубы так, что вроде и понимаешь, что дико ненавидит, но и не обвинишь, что это он специально, мало ли что там померещилось.

 Дазай молча взял бокал, чуть поведя им в сторону этого едва знакомого человека, и залпом осушил, не обращая внимания на лед – так наоборот было приятнее. Чуя, сощурившись, смотрел на него, мерцая своими голубыми глазами, – кажется, впервые проявив какой-то интерес, но тут же упустил его, когда услышал слова Танаки-сана, хлопнувшего его по плечу:

 – Чуя- кун, я думаю, в назидание ты отработаешь сегодня еще и ночную смену, завтра тебе все равно не приходить, а у нас под вечер может быть много клиентов!

 – Какого хера, блядь, что?! – тот аж отскочил в сторону.

 – Чуя! Не смей так при клиентах! – Танака-сан явно проигрывал в убедительности тем, кто умел по-настоящему злиться, это скорее было похоже на мольбу, однако, уступать все равно не собирался. – Или лишишься работы.

 – Вы прекрасно, черт возьми, знаете, что я не только здесь вкалываю, у меня еще сроки горят, я… Твою ж мать… С чего я должен расплачиваться, если у этого недоумка с головой что-то не так! Пусть увезут его обратно оттуда, откуда взяли! Да по нему видно, что больной! Нормальные люди так не обматываются!

 Танака-сан даже не сразу понял, о чем он, но потом перевел взгляд на Дазая, на его бинты, что торчали из-под рубашки, но никак не стал это комментировать.

 – Решение за тобой.

 Чуя лишь смерил всех тяжелым взглядом и, не отвешивая никаких дежурных поклонов, отправился прочь из зала. Дазай все это время молчал. И не сказал ни слова, когда все тот же Одасаку вместе с вконец утомленным Анго стали убеждать мужчину, что это все вина их друга, а они сами нисколько не требуют каких-либо наказаний, в ход даже пошло то, что Дазай на голову не совсем нормальный, не стоит обращать внимания; особо на эту тему разошелся Сакагучи, явно желая отомстить Осаму за выходку и испорченный отдых, но в итоге Танака-сан сказал, что решение принято, и его сотрудник сам виноват в своей несдержанности, будет ему уроком. А вы, господа, отдыхайте, сейчас все принесут.

 Дазай был немного разочарован. Потому что Чуя более не собирался появляться. Его ли это решение, или Танака-сан спрятал его подальше, но Осаму сразу как-то сник.

 – И чего ты вообще к нему полез, – все бормотал Анго. – Я знаю, что ты страдаешь разного рода припадками и пугаешь людей, но это уж как-то совсем смотрелось неадекватно.

 – Подумал, что примерещился, решил проверить на плотность, – не стал скрывать Дазай, игнорируя вытаращенные на него глаза друзей и болтая в руке бокал виски с остатками льда, то и дело пытаясь смотреть сквозь него – когда убирал, в его голове рисовались совсем другие места вместо стен ресторана, и он сильно жмурился, чтобы скидывать наваждение. Странные темные панели, будто в большом кабинете с высоченными потолками, много книг – место совсем незнакомое и чужеродное. Другая картинка – какие-то развалины, но там вообще все было мутно. Не зная, что еще добавить к своему ответу, он ляпнул: – Мне тоже иногда надо вдохновение, чтобы писать.

 – Лечиться тебе надо.

 – Я давно не писал, может, у меня просто ломка. От того и путаюсь в реальности, – он даже не замечал, что говорит вещи, которые обычно вслух не произносит.

 – Ты ничего не писал, пока был в лечебнице? – Сакуноскэ, кажется, сильно удивился и даже насторожился, из-за чего Дазай опустил на него взгляд и слегка стушевался. – Мы же привозили тебе все для этого.

 – Я пробовал. Не то чтобы не получалось, идеи всегда есть, и я делал наброски. Много накидал, все в сумке тщательно упаковано. Просто больше стимула писать, когда это для кого-то, а тут я был полностью отрезан от мира, в чем была своя польза, но мало стимула. Я читал – чтение тоже помогает работе мозга. Там же есть своя библиотека. Кое-что брал оттуда. И подумать не мог, что там целые залежи неяпонской литературы. А еще у одного пациента я смог выманить сборник переведенных с французского порнографических рассказов. Занятное чтиво.

 – Вспоминая, что ты пишешь сам, не понимаю, зачем тебе читать подобное, когда почти на каждой странице можно делать пометку «строжайшая цензура», – пробурчал Анго, разделывая кусок мяса на тарелке поблёскивающим от непропеченной крови ножом, при этом осуждения в его голосе вовсе не было, что бы он там ни болтал, а сам всегда высказывался за свободу литературы

 – И все же ты немного преувеличиваешь, – Дазай поставил бокал на стол, чувствуя, что его игры с воображением и реальностью могут плохо кончиться, а сегодня у него точно не входило в планы окончательно спятить. – Я всегда пишу все в меру. И никогда не буду вставлять в работы то, чего там не должно быть лишь ради того, чтобы шокировать читателя. Умный человек сразу поймет, что все это лишь дешевые попытки привлечь внимание. Но если необходимость есть, то меня не остановят даже самые запретные темы.

 – Ты так рассуждаешь, будто тебя в самом деле беспокоят читатели. Учитывая, кто твои заказчики, обеспеченные и жадные до славы ленивые люди, – там контингент довольно средний, – заметил Ода.

 – Не это важно. И вообще, – Дазай оглядел из внимательно. – Какая разница – мне за это отлично платят, грех жаловаться, не так ли? Вот ты, Одасаку, когда строчишь свои рецензии или эссе для газет и журналов, о чем ты думаешь?

 – О том, как бы редактор не похерил половину текста, вернув с пометкой, чтобы я еще дописал, а от до нужного объема перестает дотягивать.

 – Просто уничтожил сейчас, – Дазай не сдержал смеха. – Тогда вопросов больше нет.

 – Я и не спорю о том, что у тебя больше свободы. И совсем нет ответственности.

 – О да, это особо меня всегда заводит, – Дазай откинулся на спинку стула, закрывая глаза и невольно потонув в образах, которые он уже успел создать для своих старых работ. И так приятно среди всего этого сейчас веяло свежестью, потому что он тщательно упаковал и сохранил каждый миг, когда рыжее создание, что так яростно огрызалось на него всего полчаса назад, реагировало на все, что происходило рядом с ним. О боже, так давно не ощущал рядом с собой чего-то такого живого и внезапного, поражающего на пустом месте. Что можно взять и скомкать под себя. Аж горло сдавило. Он сжал пальцы. Нет, не только так, не только в этом дело… Мысленно он еще не уложил все в голове, но кое-что там взвилось еще, и Осаму чувствовал, что этот трепет, что его сейчас дубасит изнутри, надо куда-то выпустить! Вот это его мутит сегодня! Надо было больше лекарств попросить о Мори-сенсея.

 Этот комок строптивости не был иллюзией – определенно нет. Он хочет увидеть его еще раз, близко, чтобы убедиться и чтобы понять, какого черта вообще это было. Господи, как остановить мозг, который уже независимо от хозяина генерировал идеи? И желания.

 Дазай резко сел ровно, чувствуя, как затылок начинает трещать от какого-то внезапного больного озарения. Как же так, как-то, словно в смятении – он всегда был в этом мире практически наедине со своими историями, и не потому, что боялся кого-то впустить, просто едва ли кто-то его понимал. Рядом были Анго и Одасаку, но и были времена, когда их не было, была семья, в которой он рос, но о которой вспоминать более не желал, было много людей, всегда было много людей, но ни к кому не хотелось тянуться. А он сам словно выпотрошенный порой.

 – Ты еще с нами? – поинтересовался Одасаку. – Точно есть ничего не хочешь?

 – Нет. Думаю, задерживаться не будем, отвезете меня сразу домой, – Дазай говорил это на автомате, мыслями рухнув в плохо очерченное воображением пространство, что сейчас не играло никакой сути, а главным было то, что он практически в этой самой действительности, словно оглушенный, ощущал на языке вкус бедер этого злобного лисенка. Это видение так внезапно шарахнуло по мозгам, а Дазай и вовсе не был готов, что он ушел в глубочайший ступор, позволивший, однако, сохранить внешне вполне равнодушный вид. Вынырнул с трудом. – Мне вроде как прописан отдых, я привык к дневному сну и все такое.

 – Поздно уже ложиться спать, – Одасаку сделал глоток обычной воды. – К тому же в такую жару спать днем… Меня однажды сморило – мало приятного, ощущения были, будто меня кто-то привязал к повозке и протащил по дороге на большой скорости.

 – Ты просто не умеешь отбиваться от своих фантомных болей, – все также внешне скучающе протянул Дазай, не обращая внимания на то, с каким подозрением на него сейчас глянули. А сам он все косился в сторону кухни ресторана, но рыжая бестия затаилась и теперь не выйдет, пока он отсюда не скроется. Честно говоря, после таких вот обрушающихся на него каскадом мыслей, лучше поразмышлять обо всем, не лицезря непосредственно источник. Разум где-то дал серьезный сбой – надо разобраться. Не бросаться так сразу в омут, а рассортировать все в голове. Это тоже будет занятно.

 – У тебя хоть есть какие-то планы на ближайшее время? – вполне серьезно спросил Анго.

 – Планы? – Дазай все же слегка зажмурился, да блядь – что такое? Ему по вискам долбили образы паутинок чужой слюны на собственной коже. – Работать. Я вполне готов завалить себя заказами и не вылезать из них, разве что, если организм совсем взбунтуется, но нет – никаких пока суицидов! Да и дома дела есть всякие разные, – он уже окончательно спустился на грешную землю, вспоминая все свои дела, что ожидали его, пока он лечил голову.

 – Ты, кажется, брал еще какие-то тексты для редактуры, – припомнил Ода.

 – Я сам ими практически не занимаюсь. Отдаю помощнику. Пусть тренируется, я просто потом прочитываю его версию и вношу окончательные правки. Это так, на этом не особо заработаешь.

 – Ну да, выгоднее получать деньги за то, что ты никогда не признаешься, чьего авторства популярные и запрещенные порой тексты.

 – Анго, а ты словно бы завидуешь. Да ладно, шучу. Но вообще-то мой помощник опять же снимает со всех работ копии. Я все храню у себя. Вдруг жизнь заставит прибегнуть к шантажу.

 – Не хотел бы я вести с тобой дел.

 Дазай мог лишь смеяться на это. Он все косился в сторону кухни, одновременно и успокаивая себя и с какой-то грустью смиряясь, что жертва его повышенного внимания затаилась и теперь вылезет только в случае поджога – и почему он уже думает о столь радикальных мерах, будто в самом деле собрался его выкуривать?

 Они покинули ресторан примерно через час. Количество посетителей начало увеличиваться, большинство из них были иностранцами, что массово обитали в этих местах. Дазай, усаживаясь все так же на заднее сиденье автомобиля Анго, ощущал, как тяжелая усталость наполняет тело. Он слишком привык валяться пластом в лечебнице, а тут жара и необходимость шевелиться внезапно намекнули ему, что он не просто так провел долгое время на лечении, да еще и не подох едва от обильной потери крови. Если старательно оглянуться в тот день, когда он вскрыл себе вены, то увидит он лишь собственные фантазии на тему того, как красные дорожки расползались медленно в стороны, пачкая татами, он даже представлял себя на какой-то миг приходящим в сознание, тыкающим пальцем в лужицу крови и пробующим ее на язык, испытывая от этого почти что животное удовольствие и почему-то думая, что это кровь не его, а кого-то совершенно невинного. Еще он представлял, что эти самые струйки крови выводили сами, будто живые, на полу иероглифы, соединяя их между собой в совершенную бессмыслицу, на первый взгляд, но самом деле Дазай бы знал ключ к загадке, как раскрыть тайное послание, сути которому еще не придумал, но это было в процессе, там могло бы быть написано нечто сокровенное, а тот, кто все же бы это разгадал, сошел бы с ума, потому что Дазай был уверен, что только он способен удержать это все в своей голове.

 Фантазии. На деле же все было прозаичнее. И его нашла жена его уже теперь бывшего знакомого, когда он валялся истекающий кровью на татами посреди комнаты чужого дома все там же, в Асакусе. Был бы в сознании, не поленился бы вскинуть руки и зажать уши – визг был просто душераздирающим, все сбежавшиеся тогда вообще решили уже, что он покойник, и Дазай даже представил себе ситуацию, что будто бы кто-то из домашних предлагает спрятать труп, чтобы вдруг кто не подумал, что это убийство.

 Пока он был в лечебнице, его особо никто не навещал. Анго и Одасаку приезжали два раза: первый после того, как он был же в состоянии с кого-то принимать, второй, когда они по его просьбе привезли все нужные вещи из его дома. А потом он сказал им не приезжать, если он вдруг сам не попросит. Немного эгоистично, но никто спорить не стал. В доме же лишь один его помощник знал, где именно он находится, он приезжал к нему однажды, и Дазай тогда строго-настрого запретил ему кому-либо разглашать, где он и в каком состоянии. Надо отдать этому балбесу должное – никто его не потревожил.

 Путь до дома они проделали молча. Жара частично спала, Анго чувствовал себя уже гораздо лучше и рулил практически в свое удовольствие; Одасаку время от времени комментировал что-то, что видел на улице, на что получал в качестве ответов какое-то неразборчивое мычание то сбоку, то с заднего сиденья, впрочем, это он все говорил для себя и не ждал каких-то реплик ответных, а Дазай парил меж двумя мирами – явью и сном, чувствуя, как организм возмущается из-за столь резкой для него смены обстановки, по этой причине он и пытался выпасть из реальности, закидывая себя разными образами, начиная от додумывания деталей сюжета своих самых первых произведений, что строчил еще в глубокой юности и помнил досконально, и заканчивая навязчивыми мыслями о том, как его язык скользит по чужим гладким запястьям, что, в отличие от его собственных, не были тронуты острым лезвием, – голова от совокупности всего этого почему-то начинала плавно кружиться, и больная тяжесть в конечностях отступала. И все же он еще был не в состоянии все это переварить за раз, поэтому стал представлять уже ситуации, что были не связаны с ним самим. Открывал глаза, смотрел на дома, мимо которых они проезжали, видел людей и придумывал им иную жизнь, отталкиваясь от того, какую информацию мог о них собрать за доли секунд. Вон та женщина в дорогом кимоно, что спешит куда-то. На самом деле это не ее одежда, и она позаимствовала ее у хозяйки, у которой прислуживала, но та уехала на отдых и даже не подозревает, что ее служанка сейчас вырядилась в дорогущие ткани и идет, скажем, в театр, куда ее пригласил богатый поклонник, но и с ним не все так просто: он делает это лишь для того, чтобы отвлечь от себя подозрения в том, что его грозятся обвинить в растлении соседкой девочки, к которой он тайно пробирается по ночам, а та в страхе молчит, видя, как каждый раз на нее надвигается тень, что сейчас сядет рядом, сдерет с нее тонкое покрывало, раздвинет ей ноги и начнет неглубоко погружать пальцы, дабы не лишить ее девственности совсем. Да, наверно, в итоге эта девочка станет центром всей истории. И когда она вырастет, травмированная, ее гнев будет направлен не на мужчин, которых она будет желать самым грязным образом, а на девочек в том же возрасте, в котором она была сама, когда тень тянула к ней руки.

 Машина Анго остановилась возле дома Дазая в тот самый момент, когда он собирался уже тщательно обдумать эпизоды, где опишет, какие именно болевые ощущения будет испытывать эта выросшая девочка, когда заставит свою же племянницу пройти через нечто подобное. Но тут самое главное сделать так, чтобы читатель все равно ощущал больное, нездоровое сочувствие к этой героине, которую лишили детства и дальнейшей нормальной жизни, и она, в силу своей сломанной психики, вынуждена завидовать тем, кто счастливо проживает свои детские годы. Читая, люди порой теряют ощущение реальности, и начинают любить зло, сочувствовать ему – главное, как подать. Создать двоякость момента, дать чем оправдать. Ох. Следующая история, о которой он будет столь тщательно размышлять, будет о чем-нибудь повеселее. Иногда элементы садизма и безысходности, что особо привлекали его, слишком отравляли, а это его как писателя отупляло, нельзя было скатываться лишь в одно направление.

 – Пугаешь своей задумчивостью, – заметил Ода, выбираясь из машины.

 – Рабочие моменты прокручиваю в голове. Спасибо, что забрали меня сегодня.

 – Анго просто боялся, что ты живым не дойдешь до дома, решил проконтролировать.

 – Не неси бред! – тут же взвился тот, снимая очки и яростно протирая их.

 – Ну, в такую жару даже здоровый человек рискует загнуться, – мысленно Дазай прокручивал в голове слова Одасаку, порой он сильно удивлялся, когда узнавал вот так, на словах, что в самом деле о нем может кто-то переживать. – Заходите, если будет настроение, – это он бросил так, будто в надежде, что у них в самом деле вдруг появится время завалиться к нему, впрочем, иногда так и случалось, но проще было собраться где-то в городе вечером. Он замер возле высоких ворот, повернувшись к друзьям. Анго уже сел снова в машину.

 – Дазай, – Ода помолчал. Молчал слишком долго – потом совсем растерялся.

 – У меня нет на ближайшее будущее планов покончить с собой.

 – Тогда увидимся, – кивнул Одасаку и тоже сел на свое место.

 Дазай сделал глубокий поклон и дождался, когда они скроются из виду, а потом прошел на территорию своего дома.

 Люди ошибочно полагали, что он на все это заработал, но, даже если бы вкалывал свыше своих сил, как это он часто делал и не из глубокой любви к труду, а страха задержать слишком много лишних мыслей в голове, то в жизни бы не нагреб столько денег, чтобы иметь нечто подобное. Наверно, знающие его заказчики, придумывали всякие небылицы о нем, но в большинстве случаев опять же все было скучнее. Впрочем, сказать, что это было не его – тоже неправда. Большой дом в традиционном японском стиле, с садом, обнесенный стеной, изначально принадлежал одному дальнему родственнику, который в ходе своей крайне бурной жизни умудрился дойти до того, что был насильно исключен из состава семьи. Дазай понятия не имел, только в своих фантазиях, что с ним стало, и он даже на самом деле желал ему вполне всего самого хорошего в своем понимании, но право переехать сюда он практически выторговал и содержал все жилье на свои средства, благо, что это уж он себе позволить мог, тем более что большая часть комнат здесь и не использовалась вовсе.

 Зимой здесь было прохладно, и дни Дазай проводил, закутавшись в одеяло на футоне, там же и работал на нем, но сейчас, летом – самое то. Двигаясь по тщательно расчищенной к приезду хозяина дорожке, он издалека уже видел, что амадо были полностью сняты, дабы не задохнуться внутри, часть сёдзи также убрали, какие-то были раздвинуты. Тишина. Доносится только городской шум, но он где-то там за воротами – сюда будто бы и не проникает. Дазай сходу забрался на веранду, скинув там же обувь и, чуть пройдя в дом, уронил вещи на татами и упал рядом, откинувшись на спину, закрыв глаза.

 По одной из его версий в этом доме обитали призраки. Построили его на самом деле очень давно, что было правдой, это еще было до самого основания Йокогамы как города, еще до того, как здесь начал разрастаться огромный порт. Дазай представлял, что здесь некогда обитал старый самурай с пятью дочерями, которых одну за другой похитили прибывавшие сюда с каждым днем все в большем и большем количестве иностранцы. Каждой он придумал свою особенную судьбу, где самая старшая и третья так и остались жить где-то вблизи родного дома, выйдя замуж за своих похитителей, что души в них не чаяли, но они не особо любили старого отца, поэтому так и не дали знать о себе; вторую увезли далеко-далеко за океан, где она скончалась, как бы банально это не звучало, от тоски по семье. Четвертая же тоже покинула Японию, но вскоре сбежала от мужа с каким-то японцем, вернулась домой, но в родных местах боялась показаться. А пятая, самая младшая, ей Дазай выбрал самую незавидную судьбу. Увезенная в чужую страну жестким человеком, она долгое время терпела его издевательства, пока не решилась спланировать его изощренное убийство, словно в самом прожженном детективе, построив все так, будто это она при этом была жертвой неизвестного человека, который еще и шантажировал ее мужа некими сведениями из его прошлого (тут у Дазая было много всяких вариантов, один грязнее другого), в итоге она обрела свободу, но домой не вернулась, лишь писала письма, пытаясь узнать, как там отец, жив ли. А тот давно уже скончался, а призрак его по-прежнему бродит среди комнат. Дазай звал его почему-то Сибата-доно, откуда это взял – без понятия, ясно, что из головы, но никаких привязок, ничего такого не было, но упорно представлял, что дух Сибата-доно даже сейчас наблюдает за ним и немо просит узнать о том, где же его дочери. Дазай порой просыпался по ночам, если не работал, от мысли, что Сибата-доно сидит возле его футона на татами и просит-просит-просит, шепча ему на ухо. И если некоторое время Дазай просто развлекался, пугая самого себя подобным, то около полугода назад на его адрес пришло странное письмо. Он разбирал почту, откуда выпал конверт, отправленный явно не из Японии, но надписи размыло, его будто под дождем несли, и определить было сложно. В качестве адреса отправителя сохранился только текст, где был указан дом. Само же письмо внутри пострадало также значительно, но было ясно, что писала его какая-то женщина, которая, словно бы с беспокойством, расспрашивала о каких-то делах, особо волнуясь о пруде за домом, и тогда уже у Дазая начало пробирать шкуру: его дом явно не единственный, где есть пруд с карпами, но вот стоящая рядом скульптура в виде тануки, которому зачем-то снесли голову и на этом месте вывели иероглиф «верность», о чем и шла речь в письме, – больно приметный знак. Женщина вспоминала будто бы о том, как кто-то написал этот иероглиф, и ей стало страшно. Но даже не это ввело в дикое смятение. Он ведь придумывал имена дочерям Сибата-доно, и самую младшую звали Кимико. Вот он хохотал на весь дом, когда увидел внизу подпись некой Кимико. Ну и кто еще скажет, что его истории не могут воплощаться в реальности?

 К сожалению, он никогда не был уверен в том, как это действует. И какая из них сработает. Все, о чем он так сокровенно мечтал, превращая в истории, обычно не проявлялось, как бы ни пытался. Может, поэтому еще и не хотел – от разочарования – писать о себе, о личных чувствах, писать свое. Или просто он придумывал все слишком идеально, что так быть не могло… Да и разве желал чего-то особенного?

 Все так же лежа на спине, Дазай распахнул глаза. Его будто бы снова прострелило. Да, было кое-что. Сегодня, этим днем. Жара спадала, овевало легким вечерним ветром, а ему вдруг снова стало слишком душно. Поддаться? Он согнул руку в локте и поднес ее к шее, просунув два пальца под бинты, пришлось сильнее их оттянуть, почти содрать немного – все равно менять, они и так впитали в себя весь дневной пот, где-то здесь – да, вот тут он чувствует, след от веревки, от одной из неудачных попыток. Провел пальцами чуть дальше до выступающих шейных позвонков, прижал крепче. Сейчас он дико и остро желал, чтобы вместо пальцев туда вжимались губы этого лисенка, что явно до сих пор его ненавидел за выходку, которую Дазай совершил в чистейшем порыве своего вечного ненормального поведения. Эта совершенно невинная картина, порожденная разморенным дневной жарой воображением, охватила его, и он сильнее уверился в том, что требуется немедленное ее воплощение, и даже все его истории и фантазии в области извращения словами и фразами подождут.

 Дазай пропустил тот момент, когда кто-то пришел в комнату из глубин дома, хотя ему казалось, что он слышал, как где-то раздался шорох раздвигаемых фусума, но он в тот момент вместе с чужими губами на своей шее представлял, как собственные пальцы пересчитывают позвонки на спине, прижимая все еще сомневающееся тело ближе к себе, поэтому резко вдохнул, услышав над собой голос. Сфокусировал зрение и уже более осознанно всмотрелся в молодого человека в хакама, что немного испуганно взирал на него сверху. Волосы у него спадали на лицо, из-за чего он сейчас в полумраке казался еще более хмурым, чем обычно.

 – Дазай-сенсей, – еще более неуверенно произнес он. – Вам нехорошо?

 – Помнишь, с каким условиями я тебе позволил остаться здесь, Акутагава-кун?

 – Я…

 – Одно из них – если я подыхаю, то ты мне не мешаешь.

 – Но…

 – Что, я говорил, будет, если ты что-то нарушишь?

 – Дазай-сенсей…

 – Тебе повезло – пока что не тот случай. Чего явился?

 – Мы ждали вас раньше. А сейчас… Вы так внезапно появились.

 – Ох, так уж внезапно ли? Ты, вижу, неплохо следил за домом.

 – Все делал так, как вы сказали.

 – Да-да, твоя преданность меня умиляет. Ичиё-тян от нас еще не сбежала? Пусть прикажет своим девочкам приготовить мне ванну, в городе весь взмок. Честно говоря, в лечебнице как-то зной легче переносился.

 – Я передам ей ваши пожелания. Все будет готово, я предупрежу, – юноша низко поклонился, собираясь удалиться, но его окликнули:

 – Чем ты тут занимался без меня, Рюноскэ-кун? – Дазай сел на колени, подзывая его ближе к себе. – Сядь.

 – Разбирал вашу корреспонденцию, – тот послушно опустился, стараясь не смотреть ему в глаза. – Редактировал тексты. Я все подготовил в вашем кабинете. Отдельно сложил те, что требуют вашей проверки перед отправкой заказчику, собрал все ваши разбросанные черновики.

 – Подбираешь за мной, да? Думаешь, ты только это можешь? – Дазай вытянул руку, убирая с его лица темные пряди.

 – Дазай-сенсей, я…

 – Только не пугайся и не ной, – Дазай подался вперед, легко целуя его в губы, запуская руку под складки ткани на груди – кожа была прохладная, будто и не отведала сегодняшней жары. Он чуть вдавил пальцы в ребра. – Мне казалось, я давно указал тебе на твое место, а оно не самое последнее в этом доме, – еще один поцелуй – совсем чуть-чуть, едва кончиком языка задел по чужим губам, зато рука выскользнула из-под чужой одежды, затерявшись в складках хакама и сдавив бедро сжавшегося невольно юноши. – Ни одна живая душа не смеет касаться моих работ, но ты здесь единственный, кто безнаказанно в них роется, поэтому мне вдвойне неясен этот твой затравленный вечно взгляд, когда ты оказываешься в поле моей видимости, – Дазай потянул носом воздух, жадно засасывая своего помощника в поцелуй и внутренне бесясь из-за того, что тот опять лишь отупело позволял ему вылизывать собственный рот.

 Кажется, он совсем отвык от него за эти пару месяцев, что Дазай прохлаждался в лечебнице. Хотя с самого начала Осаму казалось, что он вполне может победить эту напускную скромность. Еще с того момента, когда Рюноскэ едва появился в его доме и бродил мрачной тенью по углам, однажды будучи пойманы за тем, за что он явно полагал, хозяин дома выставит его. Рюноскэ подглядывал в зазор между фусума, пока Дазай с нескрываемым наслаждением трахал Хацуё-тян, к коей в те дни, да, может, все еще и сейчас, был неравнодушен, уж больно мила была эта гейша. Она тогда вышла с другой стороны, а Дазай быстро словил слегка дезориентированного Акутагаву, решившего, что сейчас получит по шее, но вместо этого его прямо там повалили на татами, искусали губы и – достаточно было лишь задрать домашнее юката – отсосали. Дазай тогда и сам слегка ошалел от своего порыва в сторону этого юноши, но эта черная власть над ним – это было даже слаще, чем когда распыленный мальчик несдержанно кончил ему прямо в рот. Он не ощущал к нему какой-то конкретной привязанности, но решил, что в целях одомашнивания этого привязавшегося к нему зверька, вполне можно время от времени звать его к себе или вот так вот смущать, то отпуская его губы, чтобы коснуться горла, то снова вернуться к ним, заставляя и самого проявить хоть какую-то инициативу.

 – Запомни, Рюноскэ-кун, – Дазай отстранился, взяв его за подбородок и просунув в рот большой палец, – не научишься подавлять в себе это твое смирение и излишнее раболепие – я перестану с тобой возиться, – Дазай отпустил его, откинувшись назад.

 – Мне все понятно, сенсей, – тот склонился, ткнувшись лбом в пол. Так учтиво, что аж бесит.

 – Я хочу почитать то, что ты писал, пока меня не было.

 – Я приготовлю все для вас к завтрашнему утру, – неуверенно выпрямился.

 – К утру? Нет, почитаю, пока буду принимать ванну.

 – Но черновики…

 – Черновики – это лучшее, что есть у автора. Когда он переписывает, он включает голову и начинает править, убирая то, что написал своим сердцем, душой, да чем хочешь, во что веришь, но головой – головой ты должен только обрабатывать текст, чтобы он выглядел читаемым. Это все подождет, я хочу видеть, что ты изначально пишешь, чтобы понять, к чему двигаться дальше, а твои вылизанные тексты мне пока не нужны, до них ты еще не дорос.

 Кажется, своими словами Дазай привел его в еще большее смятение, чем ранее действиям. Опять он колеблется. Это бесило, Осаму не раз подумывал о том, чтобы выпинуть парня из этого дома в качестве профилактики, но потом успокаивался и понимал, что сам отчасти способствовал тому, чтобы тот навязался к нему в помощники, чтобы набираться опыта. Хотя ему бы где в университете сейчас сидеть, а не коротать дни в этом доме, но Дазай в самом деле видел потенциал, с которым мог справиться лучше тех, кто преподавал всем без разбору обычные скучные литературные истины, поэтому ругал то и дело, но не гнал. Поэтому и позволял копаться в собственных черновиках, тем более знал, что мог не бояться, что Акутагава прознает обо всем, что есть в его голове. Не говоря уже о том, что Дазай ведь личное оттуда никогда не выкидывал.

 Может, Рюноскэ в душе надеялся, что Дазай пусть и не пошутил, но говорил, что собирается читать его черновики лишь для того, чтобы заставить его встрепенуться, все-таки они давно не виделись, но нет, Дазай в самом деле намеревался погрузиться в чтение, чтобы просто отвлечься от своих мыслей, кроме того его посетила одна идея, а реализовать ее он мог только спустя несколько часов, а прежде надо было чем-то занять себя.

 Наверно, первое, почему Дазай позволил когда-то Акутагаве зацепиться за себя, было то, что в своих пусть еще не до конца продуманных рассказах он пытался сразу же выйти на какой-то свой путь, а не подражать тому, что есть, и очень настороженно следил за всеми направлениями, что десятилетия назад обрушились на Японию всем комом сразу, что прикатился с западной стороны. Иногда он даже шел на риск: открывал рот и говорил о том, что с сомнением относится ко всем посторонним веяниям и сам хотел бы писать не о том, создавать совсем другое. После этого обычно тушевался, ожидая каких-нибудь каверзных вопросов, коими Дазай обычно начинал его забивать в более неожиданные моменты. Как-то Дазай спросил его, что может быть интереснее всего для исследования, и сам же ответил на свой вопрос – мотивы и поступки. Он уже прежде замечал, что подопечный пытается выйти на тропу постижения человеческой психологии, но ступает нервно и неуверенно. Надо было подпихнуть. Акутагава на самом деле и не понимал, что учиться ему не надо, Дазай лишь тыкал его носом в то, где надо сильнее надавить, не бояться своих собственных чувств, выразить позицию, стать свободнее, но в целом – он совсем не должен был нуждаться в ком-то вроде Дазая, неполноценного писателя, под именем которого не вышло ни одного произведения, но Рюноскэ все равно будто бы закрывал глаза и все жался к его боку больше даже в переносном смысле, запирался в его доме, считая, что должен быть рядом, что должен учиться и постоянно бормотал, что обязан постичь то, как это делает Дазай Осаму-сенсей. Не говоря уже о том, что он упорно ждал высших слов похвалы, которые Дазай, чего кривить душой, пока что придерживал, полагая, что их он должен будет сказать самым последним, и не сейчас. Что ж, пока этот мальчик, что и не настолько был уж сильно его младше, хочет быть рядом, пока совсем не надоел, пусть ютится здесь, а он будет время от времени целовать его щеки и бедра и посасывать ему мягкую головку члена, то и дело пытаясь поймать затравленный и при этом полный экстаза взгляд; читать его черновики, даже перечитывать, но о последнем ему не скажет. Не скажет, что считает, что некоторые вещи, как их описывает Акутагава, кажутся ему куда более сильными и трогательными, чем он писал о них сам.

 Дазай, пока находился в лечебнице, немного отвык от того, что в своем доме жил весьма роскошным образом, позволяя себе содержать прислугу, часть которой даже оставалась ночевать в его доме. Он приказал расстелить футон прямо у себя в кабинете, что находился в дальней комнате, что некогда служила одной из спален; обычно он держал помещение закрытым, но ночью все равно было жарко, поэтому сам раздвинул все сёдзи, открыв себе вид на ухоженный сад, откуда тянулись сладковатый аромат цветов и легкий запах сырости из большого пруда, возле которого безголовый тануки в потемках смотрелся особо зловеще, но Дазай, обернутый в юката и сидящий на подушке, вытянув ноги на энгава, мало обращал на это внимание. Он был занят перебором бумаг, начав причем с серьезных вещей, вроде счетов и всяких там банковских переводов, что в итоге быстро ему наскучило, и он вернулся к разбору своих черновиков, чередуя их с чтением и перечитыванием текстов, что принес ему явно нервно сейчас спящий подопечный. То и дело следил за временем, прикидывая, когда же будет лучше реализовать свой план, но пока еще было рано. Глубокая летняя ночь, все мысли какие-то путанные, то и дело перетекают все в одну, но приятную, и Дазай в какой-то миг лег прямо там на энгава, на спине, и мысленно позволяя себе утонуть в собственном воображении. Время от времени он выныривал, чтобы не вырубиться, не провалиться в сон, и прислушивался к пению цикад. В его саду в основном пел один вид, Дазай как-то даже раз полез посмотреть, что это были именно за твари, но совсем уж хреново разбирался в видах насекомых, но по звуку всегда мог определить те же ли это самые или прилетели какие-то новые. В лечебнице ему не нравилось их слушать. Там обитало сразу много разных певучих монстров, и они устраивали настоящую какофонию своим звуком, пытаясь перестрекотать друг друга. Под такое даже не сразу привык засыпать.

 Было около шести утра, когда Дазай, лежа наполовину на футоне, наполовину на татами животом, заканчивал правку одного из своих черновиков. Он успел проглядеть несколько писем с заказами и пришел к выводу, что один из его давних набросков вполне сгодится, только надо будет увеличить объем и добавить нескольких второстепенных персонажей, что впоследствии должны будут повлиять на ход сюжета, но сейчас он уже не будет этим заниматься.

 Пометавшись немного по комнате, Дазай, бесшумно ступая, перебрался в свою спальню, куда толком даже не заглядывал еще, и обрядился в приготовленное для него хакама. Служанки в его доме, что подчинялись Ичиё-тян, обычно всегда готовили для него одежду. Дазай на самом деле мог вполне обходиться и без посторонней помощи, но эти пережитки его личного прошлого, самое странное – не самые приятные – не получалось от них отделаться. К тому же он внешне не был столь закрытым человеком, чтобы не пускать никого в свой дом, да и как-то это разбавляло одиночество, чего уж тут скрывать. Он обтер лицо влажным полотенцем перед самым выходом, предчувствуя, что грядущим днем будет еще жарче, чем вчера, и незаметно для всех домашних покинул дом, выйдя за ворота. Записок не оставил, но надеялся, что они не подумают первым делом самое плохое, хотя это было бы самым логичным.

 Пешком топать – не ближний свет, но Дазай, так прикинув, вышел специально с запасом времени, к тому же пойдет он с горки, уже не так запыхается. Он слишком долго нежился в стенах лечебницы, пора было начинать шевелиться. Город, однако, просыпался быстро, рабочий день для многих уже стремился к началу, и Дазай с интересом подмечал для себя всякие мелочи, что видел на улице, тут же пуская свое слегка голодное до нового воображение в пляс. Любому мозгу, даже такому, с изобилием идей, как его, всегда нужна подпитка и лишней она не будет. Если бы у него было сейчас больше времени, он бы прогулялся еще и в сам порт, вот уж где жизнь, наверно, вообще не останавливается! Ему даже в голову пришла идея о том, чтобы написать нечто в каком-нибудь мистичном духе, мол, в порт прибыло какое-нибудь странное судно, с которого никто не сошел, но оттуда то и дело раздаются чьи-то зловещие песнопения… В дешевых журналах популярны такие истории. Был у него один постоянный заказчик, редактор журнала. Он не выдавал эти рассказы за свои, просто каждый раз размещал под новыми именами, иногда повторяясь. За подобное Дазай получал не так уж много, но надо же было куда-то скидывать и такое, чтобы в голове не задерживалось. Конечно, при своем положении он многое терял, учитывая, что не обладал правами на публикации, получая деньги лишь один раз, но жадных до славы людей было достаточно. Один гонорар покрывал все его старания. Он не был одним таким, кто писал вот так вот на заказ, но был единственным, кто делал это гениально, без лишней скромности, и заставил всех слушать свои условия касаемо оплаты его услуг. О да, себя надо любить, даже если то и дело подмывает убиться где-нибудь.

 Но не этим утром. Дазай в какой-то момент поймал себя на том, что он буквально крадется по улице, которая наполнялась все большим количеством людей, вещающих на разных языках, будто он тут что-то выслеживал, хотя едва надобность в этом существовала. Время приближалось к восьми утра. Осталось лишь теперь немного подождать.

 Кажется, способность все подгадать самым удачным для себя образом, его и на этот раз не подвела. Он видел, как через центральный вход вышел Чуя, одетый на европейский манер. Сейчас, расставивший ровно сдвинутые столы, он выглядел несколько старше, чем казался там, в ресторане. Он как-то рассеянно оглядел обстановку перед уходом и, перекинув пиджак, который так и не решился надеть, через другую руку, а освободившейся поправив шляпу, двинулся прочь. О, Дазай сейчас был уверен, что тот его проклинает мысленно, даже если не думает конкретно о нем. Танака-сан в самом деле оставил его отрабатывать ночную смену, и отчасти это было потрясающе, потому что было бы обидно все же припереться сюда и не обнаружить того, ради кого свершил эту утреннюю прогулку. Дазай двигался ему прямо навстречу, но молодой человек его то ли совсем не узнал из-за смены одежды, то ли просто не ожидал, что подстава снова находится столь близко, или же просто уже практически спал, настроив организм только на то, чтобы наконец-то уже доползти до футона и развалиться на нем, несмотря на то, что утро уже начинало раздражать своей духотой. Так что для Чуи стало полной и пугающей неожиданностью то, что обычный прохожий, поравнявшись с ним, внезапно перехватил его за талию, резко развернув и практически прижав к себе. У бедняги была заторможенная реакция, иначе бы он в жизни не дал нечто подобное сотворить с собой, но очухался он, к своему большому сожалению, только в тот момент, когда, чуть задрав голову, смотрел в темные глаза, что отливали коварством из-за нехитро проделанного трюка.

 Секунда, две, три… Чуя все сильнее щурит заспанные глаза и шире открывает рот, а его все крепче прижимают к себе – Дазай в этот момент и сам не замечал своих действий – просто был доволен собой. Словно начал подбирать верный ключ к головоломке, что сломала его мир буквально накануне днем.

 – Мудило ты ебаное! – взрывается наконец-то тот, скинув с себя остатки сна и со всей дури ударяя Дазая в грудь руками, что тот вынужден был выпустить добычу. – Какого хера?! Да ты реально больной, походу! Окончательно перегрелся, сука?!

 – И тебе привет, злобный лисенок. Вижу, смену ты закончил?

 – Ты охуел?! Ты чего приперся?! Я, – он на всякий случай отскочил от него подальше, – я вынужден был всю ночь из-за тебя отработать! И мне за это даже не заплатят! И эта сучароидная тварь, Танака, даже спасибо не скажет! Ебал я вас всех, идиоты! Съебись уже!

 – Почему ты здесь работаешь? – Дазай пропустил все его громкие выпады в свой адрес мимо себя, чем выбесил еще больше, но еще и заставил слегка смутиться.

 – А тебе, блядь, какое дело? Ты кто вообще, чтобы я перед тобой отчитывался? Уебок, отвали! – Чуя сделал шаг спиной назад, словно проверяя, что на него сейчас не нападут, а потом развернулся и пошел быстро по улице, и так подозревая, что его легко нагонят.

 – Просто ты так переживаешь из-за работы, но по тебе не скажешь, что ты прям бедствуешь, – Дазай быстро нагнал его. – Одет прилично, я даже не ожидал, шляпа только дурацкая.

 – Я засуну тебе ее в глотку, если не отстанешь.

 – Может, я извиниться пришел.

 – На твоей роже написано, что поиздеваться ты пришел, уебок, пиздуй отсюда, я сказал!

 – Ты далеко отсюда живешь? – не унимался Дазай, идя с ним нога в ногу, несмотря на то что Чуя был уже на грани того, чтобы перейти на бег, он невольно рассматривал его профиль, оценивая, как он отреагирует на то, если Осаму рискнет взять и заправить за ухо выбившийся тонкий рыжий локон. Останавливала, правда, даже не перспектива того, что ему могут хорошо двинуть за подобное, а мешала чертова шляпа – с ней неудобно. Он сразу вдарит по зубам, если взять и снять ее?

 – Так я тебе и сказал. Ты вообще нормальный? Нет, не отвечай, я уже понял, что за мной увязался сущий псих. Погоди! – Чуя внезапно остановился, снова перекинув пиджак на другую руку и принялся вдруг шарить по карманам. – Может, тебе денег дать, чтобы ты отвязался? Я уже просто не знаю…

 – Я похож на тех, кто нуждается в деньгах?

 Чуя замер, оглядев его с ног до головы. Видно было, что его прям сжирает даже не чувство бешенства, а глубочайшей растерянности. Он помотал головой, нервно хватаясь пальцами за край своего жилета, а потом вытянул руку перед собой.

 – Слушай, ладно, вижу, что только смерть твоя избавит меня от твоего ебучего общества, но в тюрьму я не хочу, так что – хорошо, говори, что тебе надо, а потом оставь меня в покое, договорились?

 Дазай не рискнул так вот сразу выложить ему, что он уже успел себе нафантазировать, да и вообще он слишком буйно реагирует на прямолинейные выпады, это выглядело довольно забавно, но захотелось действовать как-то иначе.

 – Мы с тобой даже толком незнакомы…

 – И знакомиться не желаю!

 – Дазай Осаму, – он учтиво склонился, не боясь получить кулаком по башке при этом. – Долбанный графоман. А если точнее – пишу для тех, кто этого делать не умеет, но вроде как держу это в тайне.

 Чуя вроде как даже бить его перехотел. Недоверчиво смотрел, разглядывал, оценивал, пока не пришлось чуть в сторону сдвинуться, чтобы не мешать мужчине, что тащил что-то в небольшой телеге.

 – Накахара Чуя, – его поклон не был столь учтивым, скорее чисто был сделан из вживленной под кожу традиции, а затем, словно смутившись, Чуя двинулся дальше по улице, напряженно о чем-то задумавшись.

 – И чем же ты занимаешься, Накахара Чуя? – Дазай снова поравнялся с ним.

 – Ты сам видел.

 – Да, но я так понимаю, это так, подработка, верно? – Осаму тем временем отмечал, куда они шли – углублялись все больше в улицы, где высились дома в европейском стиле, здесь в большей степени обитали иностранные резиденты.

 – Слушай, я спросил тебя, чего ты хочешь, но я не собираюсь далее терпеть твой пиздеж.

 – Ты бы капризничал меньше, мы бы уже давно нашли общий язык.

 – Был бы я на месте тех твоих друзей, давно бы прирезал тебя и сбросил в залив, – пробурчал Чуя, стараясь снова ускорить шаг.

 – Они привыкли. Ты тоже мог бы.

 – С какого хера вообще?

 Дазай видел, как у него глаза бегают, он судорожно искал варианты, как бы отвязаться от прилипшего нового знакомого, и явно подумывал о том, чтобы поводить его кругами, но и домой хотел попасть поскорее. Дазай же никуда не торопился, он был готов с интересом наблюдать, что же будет дальше.

 – Раз уж тебе выпало такое проклятие.

 Кажется, Чуя всеми силами пытался уверовать в то, что его просто так несет от недосыпа, но мысленно он быстро смекнул, что пока все же еще в здравом уме, и Дазай не растает на жаре, как бы сильно того не хотелось, поэтому, явно через силу сдерживая себя, он попытался хоть как-то что-то прояснить:

 – Я понятия, не имею, что тебе от меня надо, слушай, может, ты и правда неадекватный, и мне не стоило сразу так реагировать, – Чуя то и дело чуть прикрывал глаза, чтобы сдержать много ругательных мыслей в голове – господи, да за этим наблюдать – это же прям возбуждающая пища для мозга писателя! – Хочешь, я даже извинюсь, но только отвяжись от меня сейчас! Время поджимает, а у меня, помимо работы в ресторане, куча других обязанностей, и совсем нет времени возиться с тобой…

 – То есть ты согласен потом встретиться еще раз? – слишком легко было сейчас его ловить на собственных словах.

 – Да нет же, идиот! Я просто, не знаю, предлагаю, как-то мирно разойтись!

 – Чуя, мне не нужны твои извинения, – довольно мягко произнес Дазай, видя, что этой фразой только больше его в панику вгоняет. – Впрочем, скажу, что это было забавно. Как мало на самом деле надо, чтобы ввести человека в крайнюю степень смущения и непонимания.

 – Ты совсем охуел? Что за херь ты несешь? Да сука, что я вообще трачу на тебя время! – он стремительно развернулся и вчистил по улице. Дазай даже не сразу среагировал, но не потому, что притормаживал после бессонной ночи, а просто слишком пристально смотрел на него, пока тот злился, подмечая все детали. Потом же пришлось догонять.

 – Ты не обижайся, но я немного удивлен, что ты обитаешь где-то здесь, – Дазай не стал нестись за ним, и так вполне мог сохранять необходимое расстояние, бодро шагая, отбивая четкий ритм гэта, и оглядывая окрестности Яматэ, он тут практически не бывал и сейчас даже был рад, что судьба занесла сюда – красиво.

 Дазай до того отвлекся, что его едва не сбила какая-то молодая девушка европейской внешности, что катилась в это раннее утро на велосипеде. Она не слетела сама на землю только благодаря чуду и внезапно хорошей реакции Дазая, который сам едва ее не угробил из-за своей невнимательности. Видно было, что сильно испугалась, что-то там взвизгивала то и дело, кажется, на английском, цепляясь за одежду Дазая и еще не понимая, что ей более не грозит вплотную так приложиться к дороге. Осаму, убедившись, что она наконец-то твердо стоит на земле, наконец-то отпустил ее и поднял упавший велосипед. Девушка принялась и извиняться, и благодарить на ломанном японском, хотя определенно вина в большой степени лежала на витающем в облаках суициднике, который в этот раз – серьезно! – не пытался убиться, да еще и таким способом. Не получилось бы, хотя идея двойного суицида не дурна сама по себе – Дазай так задумался. Едва бы они убились в этом случае, но вот если слететь вместе с этим велосипедом откуда-нибудь с возвышенности… Он невольно оглядел девушку – она все пыталась говорить с ним то на японском, то на английском. Американка, похоже. Очень милая внешне, модно одетая, насколько он мог судить, глазища большие – зеленые. Дазай мигом прокрутил в голове новую историю, связанную с ней. Надо же – люди, с которых он пишет порой сами определяют, какой история должна быть. Здесь же он внезапно не нарисовал никакого мрака, скорее это был бы какой-нибудь рассказ о молодой путешественнице, которую занесло столь далеко от дома. Приключений бы она себе нашла, но Дазай не хотел бы заканчивать рассказ в каком-нибудь плохом ключе, он верил и в счастливый конец тоже. Интересно, надо сохранить в голове это, местом действия вполне можно выбрать Йокогаму… Он так задумался, что не сразу понял, что она спрашивает его имя.

 – Дазай Осаму к вашим услугам, о-химе-сама, – тут же расплылся он в учтивости, которую всегда берег исключительно только для женского пола, целуя ей руку на европейский манер, чем жутко смутил, но и не отпугнул. Из-за того, что она от волнения путалась в языках, он не особо понимал, что хотела ему сказать, поэтому Дазай быстро выудил из сагэмоно немного замученную визитку и вложил ей прямо в руки, мысленно надеясь, что она не расценит это как нечто дурное, отвесил изящный поклон и двинулся дальше по своему пути, оставив ее совершенно растерянной и в то же время очарованной.

 Чуя, на удивление, никуда не делся. Он стоял, замерев у столба, увитого электрическими проводами, наблюдая за всей сценой, и как-то странно таращился на Дазая. Тот, в свою очередь, быстро отметил весьма важный факт – лисенок не удрал, хотя вполне мог.

 – Ты ко всем людям так цепляешься?

 – Нет, – ответ прозвучал столь невинно и искренне, что Чуя аж нахмурился, не понимая, где кроется подвох. – Я виноват, а она распереживалась. Женщины очень милые создания, не находишь? Почему бы с ними так себя не вести, впрочем, ты вполне тоже сгодишься для этого.

 Ну да, Дазай знал, что за такое может получить в морду. Даже представил все варианты развития событий, последним причем был какой-то уж самый невероятный, как Чуя пытается убить его столбом, к которому инстинктивно сейчас жался, чтобы отодвинуться подальше от психа, что за ним увязался. Однако вместо этого он с опаской и задумчиво посматривал на него, будто принимал какое-то важное для себя решение. И главное – бить не собирался. Дазай мельком так осмотрелся. Они находились возле невысокой кованой ограды, поросшей пушистой зеленью, рядом была калитка с двумя створками, по бокам украшенная шарообразными фонарями. За оградой же располагался чей-то большой ухоженный сад и двухэтажный дом, выстроенный с учетом европейских традиций. Целиком, из-за обилия деревьев на территории, его толком не было видно, но одна из башенок была полностью обвита плющом, что придавало строению какой-то загадочный вид.

 – Понятия не имею, как от тебя отделаться, – сдаваясь, пробормотал Чуя, направившись к той самой калитке и, к легкому удивлению Дазая, толкая ее и заходя на территорию. – Раз уж потащился за мной, веди себя только прилично. Выкинешь что-нибудь, въебу, что улетишь прямо отсюда в залив!

 Дазай немедленно представил себе и этот момент, словно принимая его в буквальном смысле и оценивая, какой- же силой надо будет для этого обладать. Занятно и рискованно.

Chapter Text

 Дазай и сам сразу почему-то догадался, что увиденный им дом едва ли принадлежит Чуе. Он хоть и чувствовал на территории себя вполне свободно, несмотря на привязавшегося едва знакомого человека, но как-то все это место с ним мало вязалось – интуиция подсказывала. Поэтому Дазай тут же бросился в свои бури фантазии, но задней мыслью все же предполагал что-то более прозаичное. Скорее всего, юноша тут просто работал. Они прошли вместе по дорожке, и Дазай сам аж заслушался, как его гэта отбивали ритм, нервируя немного человека, что шел впереди. Сад здесь великолепный, за ним явно присматривает несколько рабочих сразу. Совсем не похоже на то, что окружало его дом, да и если честно, приглядной являлась только часть, что непосредственно прилегала к его жилищу. Что там дальше – в эти дебри Дазай не забирался, считая, что ухоженность всей территории – слишком растратное дело, хотя Анго бы в таком случае сказал, что тогда бы у Дазая оставалось меньше денег на сакэ, к коему он порой был не прочь хорошо так приложиться. Да, тогда в Токио он неплохо так, кхм, приложился. Только вот вчера, можно сказать, отошел.

 Накахара тем временем взбежал по ступеням на невысокий холмик, где стоял дом и приблизился к парадному входу, то и дело оглядываясь на своего гостя, явно надеясь, что тот все же имеет хоть какую-то долю воспитания и останется снаружи. Дазай же мнил себя существом любопытным, полагая, что во многом именно это качество до сих пор еще и держит его на этом свете, и думать не думал о том, чтобы упустить шанс войти. Осаму уже приходилось бывать в домах подобного типа. Один из его заказчиков был пожилым военным, которому захотелось увековечить все свои заслуги на бумаге, да сам он проделать такой трюк оказался неспособен, а Осаму не стал отказываться от большой суммы денег, хотя сочинять за кого-то его биографию – не совсем его профиль, но он подумал, что это может быть интересно, поэтому согласился, и несколько раз наведывался к нему домой недалеко от Токио, где тот отстроил себе целый особняк, как это называли, в викторианском стиле, видимо, насмотревшись чего-то подобного в ходе своих частых заграничных выездов. Признаться честно, тот дом немного отдавал безвкусицей. В него будто попытались запихать все элементы архитектуры и декора, что были известны. Здесь же наоборот: Дазай сразу оценил, что дом выглядит даже слегка аскетично, но в то же время никак не дешево или пошло. Они едва вошли, как по левую руку сразу же оказалась, кажется, столовая. Осаму там и тормознул, заглядывая и изучая длинный деревянный стол, возле которого ровными рядами выстроились стулья, в центре лежала ажурная кружевная салфетка цвета молока, а на ней в простенькой хрустальной вазе торчали засушенные цветы. Смотрелась композиция внезапно органично в затемненной комнате – шторы мешали попадать прямому свету, из-за чего сюда еще не успела проникнуть утренняя жара, да и днем тут явно будет дышаться полегче. Далее, кажется, можно было пройти на маленькую закрытую веранду – со своего места Дазай видел, что там стояли плетеные кресла и столик, на котором в беспорядке валялись какие-то книги. Интересно, а что будет, если он сейчас представит, что не вошел в этот дом почти что по приглашению, а влез, словно вор? Что он тут будет искать? Ценное – слишком банально. Может, какой-то компромат на себя же? Вообще зачем лезут в чужие дома? Не просто же для того, чтобы затаиться в темном углу, а потом выпрыгнуть и напугать хозяина, удрав, пока тот приходит в себя от шока. И самое забавное будет в том, что этот бедный хозяин потом себе голову сломает, какого хрена это вообще было. О да.

 – Не трогай тут ничего, – предупредил Чуя, проходя мимо и неся в руках какие-то документы.

 – Как скажешь, – послушно отозвался Осаму, проходя чуть дальше в комнату. – Зачем мы сюда пришли? Это же не твой дом, я правильно понимаю?

 – Я здесь работаю. И живу заодно.

 – О как. Ты работаешь на какого-то иностранца, судя по всему?

 – Он сотрудник французского консульства. Я помогаю ему. И из-за тебя, – Чуя быстро что-то забрал с того самого столика на веранде, – я не успел с утра толком подготовиться! Корреспонденция скопилась, я должен был все это просмотреть еще вчера, а утром занести!

 – Что мне сделать, чтобы заслужить твое прощение? – все-таки усмешку не удалось скрыть, когда он постарался спрашивать со всей честностью своих намерений исправиться.

 – Съебись от меня подальше, – сквозь зубы выдавил Чуя, складывая все на обеденный стол и начиная перебирать.

 – А помимо этого? А! Мысль! – Дазай заглянул к нему через плечо, намеренно сделав глубокий вдох носом. – Хочешь, я тебе помогу?

 – Даже не смей! – Чуя дернулся, разве что не отскочил в сторону: мешали стол и стул, а сзади стоял источник свалившихся на него проблем, и Накахара явно инстинктивно ощущал, что надо вырываться срочно из капкана, но тормозил – не выспался. – Это личные документы и переписка!

 – А ты, видать, пользуешься полным доверием, – тут же отметил Дазай. – У меня тоже дома есть помощник, проблемный, но все же не совсем глупый, тоже возится с моими письмами. Иногда так хочется надавать ему, чтобы мозги полностью на место встали.

 – Тебя не касается, чем я пользуюсь, и твои дела меня не интересуют! Сгинь!

 – О, да тут все на французском! – интерес Дазая как-то быстро стух, но он тут же, хватаясь за плечи Чуи, заглянул с другой стороны – какие-то документы на оформление имущества. – Знаешь, да, лучше мне в это не лезть.

 – И ко мне лучше тоже не лезь, – раздалось злобное шипение, потому что Дазай по-прежнему продолжал удерживать его, сжав крепко плечи, из-за чего Чуя непроизвольно втянул голову, хотя, кажется, он еще просто сдерживался, чтобы не совершить кровавое убийство.

 А вот жертва мало обращала на это внимание. Дазай внезапно уловил, что волосы Чуи отдают каким-то пряным ароматом. Видимо, частое нахождение на кухне в ресторане давало о себе знать. Запах совсем непривычный, даже чужеродный, но это не помешало тут же весьма жестко вдубасить его себе в мозг гвоздями. Но так и доиграться можно: Чуя, вырвавшись, повернулся к нему, чтобы, как минимум, отпихнуть от себя, но почему-то замер в нерешительности, будто его посетила какая-то важная мысль, и нет другого случая ее обдумать. Дазай стоял смирно, несмотря на ураганы в голове, которую просто взрывало от потока информации, а он подмечал все малейшие движения, даже самые тонкие складки на хмурящемся лбу, оценивал уровень скорости, с которой Чуя принимал решения, пока еще Дазай даже не знал, как и для чего именно использует все свои скрупулезные наблюдения. Параллельно и вовсе не головой он, конечно, уже чуть ли не план составил, что бы ему хотелось сделать с этим молодым мужчиной в первую очередь. Для начала – самое примитивное – хотя бы прижать его к краю стола и просто посмотреть, как тот отреагирует, но это лишь так, первая проверка, и далее бы Осаму тянуть не стал: он уже практически ощущал, как на его пальцах путаются колечках рыжих волос, а язык задевает нёбо, не давая словесно послать ко всем чертям – или же нет! – он бы не стал сразу нагло врываться к нему в рот, пробовал бы аккуратно – так близко – было видно мелкие трещинки на сухих губах, если повезет – они начнут кровоточить, и Дазай бы слизал кровь языком, смешав со своей слюной. И все бы это было едва касаясь, чтобы уловить мимолетность, зная, что еще пока есть шанс отхватить больше.

 Ну, или отхватить по зубам, если он сейчас не прекратит пожирать его взглядом. Он уже даже не стал удивляться тому, как его понесло, поймал волну, что называется.

 – Мне ничего не мешает размазать тебя по полу, – процедил Накахара сквозь зубы, лягнув Дазая по колену и отходя от стола, сгребая заодно все бумаги.

 – Как же ничего не мешает? Знаешь, убийство японца в доме иностранного должностного лица, помощником этого лица, – почти международный скандал.

 – Твоя туша не стоит подобных масштабов.

 – Ты не хочешь выпить со мной? – вдруг спрашивает Дазай. Мысль эта в голове возникла у него спонтанно, но он тут же ринулся придумывать, куда бы затащить своего нового знакомого, даже не дожидаясь ответа.

 – Боже, я уже не знаю, как тебе дать понять, что ты бесишь и связываться я с тобой, охуеть как не хочу!

 – Если честно, меня твои грубые закидоны тоже не особо устраивают, и шляпа у тебя дурацкая, а рост вообще жуть, на тебя легко можно нацепить кимоно и вполне сойдешь за майко, правда рыжина твоя все испортит, но все мы не без дефекта, уж мне ли не знать.

 – Иди нахуй.

 Что ж, Дазай ожидал, что ответ будет носить более распространенный характер, но, кажется, Накахара уже просто устал пытаться понять, какого хера с ним происходит. Он, игнорируя следящего за каждым его движением мужчину, быстро собрал все документы и быстрым шагом пересек столовую, уйдя в соседнюю комнату. Наивно полагать, что Дазай за ним не угонится, но тот решил, что надо дать небольшую передышку, поэтому он направился в сторону крытой веранды, где воздух был уже гораздо более прогретым и тяжелым, зато распахнутые ставни позволяли свету всей своей мощью проникать в помещение. Приятно тут, светло, кто-то цветы выращивает, похожие на розы, но и не розы. Дазая же больше интересовало, что лежит на столике. Книги – снова все на французском. Он мельком просмотрел их, но затем отложил. Какое-то вскрытое письмо. Без всякого зазрения совести развернул свернутую гармошку: написано на японском, приглашение на какой-то вечер с прослушиванием музыкантов симфонического оркестра. О, ну это модно, наверно. Несколько газет на английском, одна на японском, пара журналов, заголовок одного тут же заставил Дазая нахмуриться: в одном из них как раз печатали его истории. Он не знал, израсходован ли весь объем, что он отправлял заказчику, издание было свежим, но ради интереса стал листать. Да, нашел. История. Написал ее еще в прошлом году, потом откопал среди своих черновиков и отправил напечатать. Молодой мужчина, Хироши, мастер, изготавливающий кукол каракури, считавшийся гением, который изобрел свой вид механизма, заставляющий кукол двигаться и воспроизводить гораздо больше движений, чем могли остальные. Хироши проделывал буквально всю работу сам, даже не потому, что никому не мог более доверить ее, а просто в этом заключалась любовь к созданию, куклы для него были словно живые, в процессе сборки он общался с ними, за что прослыл странным человеком, и если бы не его талант, то давно бы уже его отправили куда-нибудь лечиться. Однако к неожиданности многих он внезапно женился на красивой девушке Рицуко и стал постепенно забрасывать свое производство, благо, что в деньгах столь сильно не нуждался. Но вот только куклам, которых он оставлял у себя, не продавал, это не понравилось. Хироши, их творец, лучше всех ведь знал, что они чувствуют, знал, как им будет без него одиноко. Но они сначала терпели и ждали, пока не услышали стоны тех, что так и не были закончены, и лежали с отделенными конечностями и несобранными механизмами, что приводили их в движение. Но Хироши более почти к ним не возвращался и даже подумал распродать то, что оставлял прежде себе, и тогда куклы решили, что во всем виновата жена их создателя. Однажды поздним вечером Хироши вернулся в свой дом, никого не обнаружив. Пока не прошел в свою мастерскую, в которой стоял сладковато-тошнотворный запах. Сначала он даже ничего не понял, и было слишком темно, чтобы разобрать, что за лужи натекли на пол. И он совсем был удивлен, когда обнаружил в углу на коленях с подносом огромную куклу. Поразился – он точно такого не создавал. А когда включил свет, увидел, что это его Рицуко. Мертвая. И вся одежда на ней пропитана кровью. И вместо вынутых и сложенных на рабочем столе внутренних органов у нее теперь в теле стоят механизмы, которые Хироши сам изобрел. Окровавленные куклы, расставленные вдоль стен, замерли в традиционном поклоне.

 Дазай сделал большой акцент на кроваво-мясных подробностях, и, возможно, кому-то не стоит это читать во время завтрака или ужина. Он так скользнул по тексту глазами – даже мелькнула мысль сделать новую редакцию, где бы он расширил сцену с перекраиванием Рицуко, а потом бы еще более сочно и жутко расписал момент, где неразобравшийся ни в чем в потемках Хироши пытается поцеловать свой выпотрошенную жену. Можно собрать это потом в какую-нибудь антологию рассказов…

 – Я сказал тебе тут ничего не лапать! – нарисовавшийся рядом Чуя выдернул из рук Осаму журнал, гневно сверкая глазами.

 – Но это почти мое! – чуть обиженно заявил тот.

 – Ты тут перегреться успел? С хера ли это будет твое?

 – Там напечатан мой рассказ! – Дазай выхватил у него журнал обратно, снова долистал до нужного места и чуть ли не в нос ткнул им Чуе. – Вот! Убедись!

 – Цусима Сюдзи? – вчитался тот, слегка отстраняясь, потому что видеть на расстоянии чуть ли не приплющенных к лицу страниц было невозможно.

 – Что? – Дазай развернул журнал снова к себе. – А, ну, издатель волен выпускать это под любым именем, только не моим.

 – Странная, однако, у тебя позиция, – Чуе снова отдали журнал, и он скептически пробежался глазами по тексту. – Нечто сомнительное, я подобным не увлекаюсь.

 – Согласен, не лучшее мое творение, это так, баловство ради денег и личных интересов, но ты даже не дочитал!

 – Личных интересов?

 – Ага, – Дазай сверлил его взглядом, и понимал, что Чуя сейчас из вредности просто не глянет больше в текст. Вот ведь вредная лиса! – Очень личных.

 – Свалил бы ты уже, раз весь личный такой, – пробормотал Накахара, почему-то все еще не решаясь выпустить журнал из рук.

 – Нет, ты работай, а я подожду, мне тут нравится, – Дазай брякнулся в одно из кресел, вытащив при этом из-за пояса веер, и тут же принялся им обмахиваться. Жарко.

 Чтобы доказать, что он серьезно тут засел, Дазай порылся еще на столике, вынув какую-то тонкую книжицу. На английском, даже сразу не понял, что это такое. Йокогамский диалект? Э? Издание довольно старое, Дазай принялся листать. Какие-то списки слов: в одном столбике английские выражение, а в другом – не понять что. Написано латиницей, но выглядит как жутко корявый японский, воспроизведенный созвучными английскими словами. Знаний хватило, чтобы понять, что это такой своеобразный перевод, а потом до него дошло. Даже улыбнулся. Сейчас этот жуткого вида язык, если и можно было услышать, то только где-нибудь в торговых кварталах или порту, им пользовались где-то с начала эпохи Мэйдзи местные жители и иностранцы в переговорах. Дазай знал пару выражений, нахватался в каком-то баре от одного знакомого, использовав это потом в одном из своих произведений в речи второстепенного персонажа. Честно говоря, Осаму и не знал, что существуют целые словарные брошюры, да еще и с кучей разъясняющих пометок. Явно предназначено для иностранцев, да и, судя по комментариям в начале, автор, Хоффман Эткинсон, создавший этот своеобразный разговорник, был с юмором. Занятно здесь это найти. На обложке написано, что это дополненное и расширенное издание. Все он тут не разберет, но все равно поизучал бы… Если над душой не будут стоять.

 – Ну, лисенок, чего замер?

 – Еще одна фраза в мой адрес в подобном духе, ты снова отправишься на лечение или где ты там был, из какого дурдома тебя вчера забрали, тебе все понятно?

 Дазай глянул сначала на Чую, потом на последнюю страницу брошюры и замотал головой:

 – Wok-kallonai yo.***

 – Ты точно шутом нигде не выступаешь?

 – В детстве была мысль, но где-то я свернул не там и не срослось, – Дазай вальяжно обмахивался веером, продолжая изучать разговорник и время от времени стрелять глазами в сторону Чуи.

 – А.

 Явно это был знак того, что Накахара уверился в том, что перед ним нечто конченное и ему уже ничего не поможет, поэтому не стал более терять время и вернулся в комнату. Дазай, ухмыляясь, еще пару минут полистал книжечку, но вскоре все же утратил к ней интерес и вернул на место, растекаясь по креслу. Скоро вообще дышать будет нечем, хотя это не мешало ему особо занять себя мыслями на тему, что бы он мог сделать с Чуей прямо на этой веранде. Ему тут определенно нравится.

 Услышав посторонние голоса, Дазай изогнулся, чтобы посмотреть, кого там еще могло принести. Кажется, в доме оживилась прислуга, отдаленно слышался хрипловатый голос Чуи, но Дазай не пытался особо вникнуть, что он там вещал. Интересно, этот дом кому изначально принадлежал? По виду его построили лет так двадцать-двадцать пять назад. Из этого можно было бы развить какую-нибудь историю, что-нибудь любовно-слезливое. Дазай не был любителем подобного, если уж честно, но если заказывали, то не отпирался – придумать и расписать не проблема. Меньше всякой ерунды будет в голове крутиться. Плохо, когда что-то там начинает застаиваться, оно потом может трансформироваться в нечто, что выйдет за пределы его головы уже не в бумажном виде, а он и не заметит. Осаму довольно долго смотрел в большие окна, практически не моргая, видя за ними вовсе не сад, где бурно росли цветы, а там был лес с хижиной, недалеко от горной реки, там жила девочка с отцом, из-за работы которого она часто оставалась в одиночестве и пугалась историй, что слышала от отца, боялась чудовищ, пока сама внезапно не стала им. И вот оно, словно зверь из речных глубин, идет, неся с собой удушливый сырой смрад, сейчас прямо к Дазаю, протягивая свою руку, словно облепленную серебристой-перламутровой чешуей, о чем-то просит или даже предупреждает, плачет, возможно, из-за того, что это он создал это создание таким несчастным и пугающим. Что оно будет делать в этом мире, если создатель его полный идиот?

 – Ты, блядь, уснул, что ли?

 Дазай не сразу смог сфокусировать зрение и вообще сообразить, где он и что сейчас видит, насколько это реально. Черт, опять не заметил, как его вынесло из реальности, аж дрожью ребра пробрало. Чуя стоял, склонившись к нему, пытаясь понять, тело само наконец-то свалит из дома или все же придется пинками выкатывать. Осаму мало волновало, что тот сейчас о нем думал, он все еще пытался прогнать из ноздрей запах реки, а с языка вкус грязной воды, поэтому подался вперед, весьма ощутимо сомкнув зубы на губах Чуи, что тот пискнул сразу и от боли, и от неожиданности. Это он зря сделал, потому что Дазая от этого звука будто прострелило, и он весьма резко притянул его к себе еще ближе за шею, целуя грубо и немного неуклюже из-за того, что знал, что в любой момент его могут просто раздавить на месте, а он еще не все успел попробовать. Жадно вдыхая носом пропитанный внезапной близостью воздух, из любопытства приоткрыл один глаз – Чуя же отупело моргал, даже толком ему не отвечал-то, и вообще, казалось, взглядом спрашивал: «Блядь, серьезно?!». Дазая от этого искренне на смех пробрало, он прям так и рассмеялся ему в губы и сам же выпустил, откидываясь назад, хватая с колен веер и начиная обмахиваться им, не прекращая хохотать.

 – О мой бог, по-моему, даже ни одна девушка так не реагировала, ты просто чудо!

 Эта фраза вывела Чую из ступора, и он ногой пихнул кресло, на котором развалился Дазай; удариться головой о пол – ну, это еще терпимая расплата.

 – Клянусь, я прирежу тебя!

 – Чуя, да чем ты можешь… – Дазай тут же заткнулся, когда возле его горла появился нож для вскрытия конвертов. Не самое страшное оружие, но в шею воткнуть – и здравствуйте, праотцы.

 – Я что, похож на шлюху какую, что ты ко мне прицепился, идиота кусок? Отъебись! Я кажется, ясно пытаюсь дать понять, чтобы ты прекратил выносить мне мозги, лично меня ты ни в каком виде не интересуешь!

 – Обидно, хотя я как-то и не рассчитывал вот так вот сразу, – Дазай не знал, куда смотреть, то ли на лезвие позолоченного ножа, то ли в глаза Чуи. Первое вроде как могло повлиять на целостность его шеи, если он ошибется в выборе слов, но этим так хотелось пренебречь, потому что выражение, с которым на него сейчас смотрят – бесценно. В голове тут же прокрутились тысячи сцен, которые он мог бы описать, господи, для этого достаточно просто смотреть ему в глаза. – Но это все мало имеет значение. Придется тебе смириться.

 – Да ебать вас всех, с чем смириться? Что ты ко мне привязался? – кажется, Накахара был уже на грани отчаяния и в то же время Дазай читал на его лице нечто похожее на распаляющее его смущение; он и сам не замечал, как то и дело прикладывал свободную руку тыльной стороной к своим губам.

 – В тебе что-то есть, – довольно спокойно отозвался Дазай. – Честно говоря, я и сам до сих пор дико удивлен. Это все мое долбанное писательство, ты интересный, с тебя можно что-то выписать, не так много на самом деле людей, которых хочется воплощать не один раз на бумаге, надо, чтобы они сильно задевали. Это что-то должно быть живым. Мне показалось, что у меня что-то получится, если я зацеплюсь за тебя, получится что-то, что я до сих пор не смог написать. Не хмурься, я знаю, то звучит, как бред, вообще я не особо склонен столь откровенно говорить с кем-то и вести себя таким образом, – Осаму словно опасался сказать что-то, что могло бы истинно описать его поведение, не говоря уже о том, что самому себе было как-то стыдно признаться, что он вдруг решил за что-то так вот крепко уцепиться, что могло в полной мере обозначать, как сильно на него давит оторванность от реальности, от людей. Но это же так нелепо, он постоянно старался увериться в мысли, что выше такого страшного бедствия, как одиночество, и воспринимал это просто побочным эффектом. На самом деле Дазай и так понимал, как сильно его заносит, никогда бы не стал столь порывисто цепляться за человека и целовать его, зная всего несколько часов. Сказать это все? Ох, слишком жутко. Может, это та искренность, что нужна тому, кто угрожал ему ножом, но Осаму еще не настолько испугался за свою жизнь. Ему даже хватило наглости, отодвинуть от себя нож, который Чуя и без того сжимал уже не столь уверенно. – К тому же ты выглядишь столь чувственно, что я просто не могу удержаться, в общем, я расцениваю это как приятный опыт для написания моих историй, как думаешь?

 Вот что он несет сейчас?

 Интересно, а Чуе слабо сейчас с диким воплем удрать от него подальше? Дазай смотрел на него, словно на пойманную в капкан жертву, а та все никак не могла толком проанализировать ситуацию и принять хоть какое-то решение. Он будто бы и хотел грубо обругать, даже врезать, но колебался, в какой-то момент все же поднялся с колен, зашвырнув куда-то на стол нож, что тут же слетел на пол, да так там и остался.

 – Мне некогда с тобой разбираться, – пробормотал он, закатывая нервно рукава на рубашке, ему явно было жарко, но, быть может, не только от температуры воздуха. – Я должен уже был выдвинуться в сторону консульства.

 – Так я тебя не держу, – невинно подметил Дазай, ощупывая голову – да нет, вроде жить будет, может, даже и на пользу пойдет – вдруг какие извилины на место встанут и его перестанет выносить из этого мира периодически.

 – Но ведь потащишься следом, – недовольно произнес Чуя уже из столовой, где сгребал документы в большую сумку.

 – Прогуляюсь заодно, – не стал отрицать Дазай, подбирая с пола веер и раскладывая его, чтобы немного освежить себя потоком воздуха, отгоняя мысли о том, что он мог бы еще сделать, если бы не начал ржать, пока целовал этого сбитого с толку лисенка. Только сейчас заметил, что тот, пока Дазай утопал на веранде в прострации, успел даже переодеться и от него стало пахнуть уже чем-то другим, что он уловил, пока был близко к нему. Чужой какой-то запах, тяжелый. Осаму невольно прищурился, двигаясь через столовую к выходу.

 У дверей обнаружился посторонний человек, Накахара что-то бросил ему на французском и тут же выскочил наружу, ругаясь из-за тут же навалившейся еще сильнее духоты. Дазай так и продолжал активно обмахивать себя веером. Признаться честно, он уже начал ощущать всю тяжесть того, что ночью ни черта не спал, ел только какие-то фрукты поздно вечером, что ему принесла одна из служанок, в итоге и есть, и спать хотелось, да и слабость в теле еще обуславливалась тем, что он пока не смог вернуться к прежнему режиму. Кажется, переоценил свои силы, но делать было нечего, и они уже шли по дороге прочь от дома, и Осаму приходилось прикладывать усилия, чтобы не отставать от Чуи, который явно быстро просек, что семенить в гэта за ним – дело неблагодарное, и то и дело ускорял шаг. Идти было-то совсем недалеко, но эти минут двадцать показались Дазаю почти часом, исполненным мучений. За это время он даже не успел словесно подоставать своего нового уже нагло поцелованного знакомого. Хотя, может, это, наоборот, даст тому время прокрутить все в голове, хотя, ощущение было такое, что Чуя больше был сейчас заинтересован в том, чтобы выполнить свою работу. Честно говоря, его ответственность несколько раздражала Дазая. Слишком много суеты.

 Дазай только и успел перевести дух, когда они шли уже вдоль канала Хорикава и он мог видеть здание французского консульства. Вокруг царило какое-то дикое оживление, кто-то бешено орал внизу с лодки, и там же кто-то дико смеялся, затем что-то плюхнулось в воду, из-за чего ор стал еще громче. Оглядывая окрестности, Дазай подумал, что практически не бывал на этих улицах. Колоритно. Словно Запад и Восток хаотично перемешались.

 Нагнав Чую у самых ворот, Дазай замер, когда ему прямо в грудь уверенно уперлась рука. Он несколько удивленно глянул вниз.

 – Ты не посмеешь зайти туда вместе со мной. Не говоря уже о том, что тебя оттуда просто выставят.

 – Я что, не соответствую статусу? Ты, знаешь ли, тоже не особо импозантно сейчас выглядишь. Точь-в-точь работник ресторана, не более.

 – Блядь, – Чуя сглотнул, – заткнись уже. Я был бы рад, если бы ты просто свалил отсюда, но прекрасно понимаю, что хрен ты мне окажешь такую услугу, но включи уже мозги и пойми, что тебе в самом деле не стоит туда соваться.

 – Не сильно-то и хотелось, – Дазай, будто глубоко сожалея, поднял голову, чтобы оценить здание, напоминающее маленький не особо вычурный дворец где-нибудь во Франции. Смотрится мило, рядом еще залив картину дополнял. – Я поброжу здесь.

 – Я надолго, – тут же выдал Чуя.

 – Не надейся, от жары не сдохну. А если мне станет дурно, то нагло ввалюсь в здание консульства, представление будет загляденье.

 Накахара взглянул на него так, словно оценивал его потенциал, судя по взгляду, Дазай прошел экзамен.

 – Посмеешь ослушаться, утоплю, и вали вообще уже отсюда, я не собираюсь тратить на тебя весь день.

 – А я надеялся, что ты меня чем-нибудь угостишь! – крикнул он ему уже вслед.

 Чуя решил, что для него будет же лучше не реагировать. Даже не оглянулся. Так спешно скрылся сначала за воротами, а потом вскоре и в самом здании. А Дазай тем временем тоскливо оглянулся на другую сторону, где располагался помпезный Гранд Отель, там царило какое-то свое оживление. Толпа иностранцев что-то бурно обсуждала, привлекая к себе взгляды, проходящих мимо японцев. Поглядывая все же в сторону консульства, Дазай вышел на мост Ятобаси, перейдя который мог бы подойти поближе к отелю, но он застыл, лишь наблюдая за людьми. Жаль, у него нет зонта, чтобы скрыться от солнца, что недурно так уже напекало голову. Если, на самом деле, он еще проторчит тут немного на жаре под прямыми лучами, голодный, сонный и уставший, то ничем хорошим это не кончится. Мори-сенсей не один раз его перед выпиской предупреждал, чтобы он щадил себя, Осаму это осознавал и на самом деле по собственным ощущениям понимал, что с трудом пережил последнюю попытку самоубийства, и как бы ему очень повезло, что он сейчас стоит тут. Себя надо щадить, о чем он забыл в первый же момент, как только покинул лечебницу. Так что Чуе вполне серьезно следовало отнестись к его словам насчет угостить.

 Оставалось лишь тяжело вздыхать. Он бы мог найти для себя более тенистое место, но тогда может упустить Чую из вида, впрочем, если он тут грохнется в обморок, то облажается так или иначе. Под мостом проплыло что-то крупное, судя по звуку, потянуло запахом речной воды, и Дазай невольно вернулся к своим видениям, что посетили его там на веранде. Некоторые из них на самом деле повторялись, но он никак не мог определить, в чем же заключается смысл. Это словно повторяющиеся сны, но ощущения от них хуже, потому что ощущение реальности куда сильнее, будто нет границ. Иногда у него бывало так, что он смотрел на людей и ему начинало казаться, что они прежде мерещились ему, он иногда специально даже вглядывался в лица, ища знакомых, но затем бросал всю это затею, ощущая, что только перегружает себя этим.

 Вот опять. На месте Гранд Отеля ему мерещится нечто совсем иное, какие-то навесные дороги, строения совершенно непонятного типа и назначения, а воды реки даже толком не видать. Оглядывается назад – здания консульства и близлежащих домов нет и вовсе, вместо этого какие-то каменные конструкции, лестницы – чужой пугающий мир. Дазай даже не знает, за что схватиться, немного ошарашенно смотрит по сторонам, на странных людей, идущих под зонтами, прячась от солнца, но в них что-то не то, совсем не то, он так не привык – мотает головой, приоткрывая один глаз. Отпустило. Все еще стоит на мосту, те иностранцы из отеля куда-то ушли – их уже и не слыхать, лишь крики на японском с проплывающих суденышек внизу. Солнце все также жарит, дышать невозможно, но он уже точно относительно вернулся в реальность. Уйдя с моста, Дазай двинулся вдоль ограды, держась за нее на всякий случай, совершенно не доверяя себе, однако все же решил спуститься вниз по ступеням, что вели прямо в воде, не смотря на то что вдоль не было никаких ограждений, и он старался ступать очень аккуратно, держась за каменную кладку, будто это его как-то спасет, если он все же кувыркнется вниз. Вообще будет забавно. Иногда он представлял самые нелепые варианты своей смерти, особенно вдохновение нападало в моменты, когда он был вместе с Одасаку и Анго, последний так вообще бесился из-за этого, совсем не разделяя черного юмора товарища.

 Осаму уселся на ступенях повыше, вытянув ноги, но так, чтобы не доставать до воды. Прислонился боком к камням. Даже стало как-то легче. Чуя прав, думая, что он полный идиот. Сейчас бы развалиться дома прямо на энгава, таращиться на пруд, на чертова безголового тануки и писать историю о том, как солнечный удар волею судьбы перевернул чью-то жизнь, пусть само по себе событие – типичная невнимательность к условиям погоды, но его личный солнечный удар, который шарахнул вчера, не давал Дазаю встать и уйти, ведь он от чего-то не сомневался, что свет попался в ловушку тени. Он откинулся на ступени спиной, таращась в небо и обмахиваясь веером. Сжал веки лишь для того, чтобы потом перед глазами не плясали рыжие пятна, он не против, но конкретно одного, которое сейчас явно рискует упустить, пока валяется тут.

 Наматывая собственные отросшие пряди волос на палец, Дазай поэтапно фантазировал на тему того, как мог бы прям на той веранде силой взять Чую. Не факт, конечно, что удалось бы сразу так его зажать, он явно попытался бы спасти свою шкуру от преследующего его психа, но Осаму почему-то был уверен, что стоило бы коснуться губами пары чувствительных мест, и он сразу бы сдался, только и подставляясь под его руки. Не испытывая ни к кому за всю жизнь реальной и искренней привязанности, Дазай и в этом случае рассчитывал удовлетворить свой временный голод, но отчего-то казалось, что потом зияющая дыра станет еще больше, правда, чего ему пугаться, он и так вечно куда-то проваливается в своих мыслях, а они сводят с ума, так что он бы согласился на то, чтобы осталась одна пустота. В ней нет ни плохого, ни хорошего.

 – Я и в самом деле поверил сначала, что ты ушел, – голос рядом раздался не сказать, что прям неожиданно: Дазай, пребывая где-то в пограничном состоянии между обмороком от жары и своими видениями неизвестного происхождения, из которых он даже успел собрать новую историю, ощутил, что кто-то спускается по ступеням, но, признаться, честно решил, что это какой-нибудь блюститель порядка заметил его и собирается прогнать.

 – Мне прям любопытно даже узнать, что такое могло привлечь твое внимание, что ты решил посмотреть вниз, где обнаружил меня, – хмыкнул Дазай, закрываясь от солнца рукой и приоткрывая глаза. Чуя сидел рядом с ним на ступеньках, прижимая к себе какую-то связку документов.

 – Чистая случайность.

 – Судьба?

 – Не верю в такое.

 – Я тоже, но порой это интересно.

 С трудом, но Дазай все же сел, вдыхая слегка затхлый запах, что тянулся от воды. Виски и лоб Чуи слегка блестели от пота, волосы его прилипли к шее – это все солнце. А хотелось бы самому довести его до такого состояния, разложив у себя дома на футоне. Смотрелось бы замечательно. Безголовый тануки бы оценил. Черт, почему ему раньше не приходило в голову написать какую-нибудь мрачную историю про следящего за всеми проклятого безголового тануки? Дазай аж терялся: столько идей порой посещали за раз, и он разрывался, не зная, чего он больше хочет – изложить это все скорее на бумагу, или разложить на полу молодого мужчину, что, замерев, сидел рядом, возможно, подозревая, чего от него хотят, но едва ли пугаясь. Иначе Дазай давно бы уже плыл где-нибудь мордой в реке.

 – Что это у тебя? – Дазай потыкал пальцем в связку бумаг.

 – Работа, – немного устало отозвался Чуя.

 – Я помню, тогда в ресторане, ты говорил, что у тебя нет времени, что сроки горят – чем еще ты занимаешься?

 Накахара, немного удивленный и будто бы смущенный, посмотрел в его сторону. Показалось, что он размышляет о том, говорить или нет. Определенно, доверия у него не было в сторону нового знакомого, но Дазай на самом деле был воодушевлен от того, что Чуя не удрал, а сидел сейчас рядом с ним, и мерцала слабая надежда на то, что он не будет вести себя, словно злобный дикий лисенок.

 – Ничего особенного, – отмахнулся он, отворачиваясь в сторону и наблюдая, как мимо проплывает лодка, создавая легкую рябь.

 – Не хочешь, не рассказывай, – совсем без обиды отозвался Дазай, снова ложась на жесткие ступеньки теперь уже боком – неудобно, но так получался интересный угол обзора для наблюдения, тем более что Чуя то и дело ожидал от него какого-нибудь подвоха, поглядывая с опаской, но опять же – не убегал! – Впрочем, хочешь, я угадаю?

 – Воздержись, я тебя умоляю, – его передернуло, когда Дазай положил руку на распрямленное колено, и было непонятно, конкретно к чему относилась эта фраза.

 – Все, что хочешь!

 – Я возвращаюсь домой. Ты можешь тут валяться и дальше, меня это не особо волнует…

 – А разве мы с тобой никуда не сходим?

 – Чего, блядь? – вот теперь точно, скорее всего, дернулся от того, что пальцы сжали колено, мгновенно прощупав все косточки.

 – В честь знакомства! – не унимался Дазай, резко садясь и оказываясь прям перед ним. Бежать – только вверх по лестнице, а начнет отшатываться, рискует свалиться в канал. – Я даже сам за себя заплачу!

 – Боже, да я в жизни бы не дал тебе пить или есть за мой счет!

 – А список твоих отрицательных качеств пополняется, но он как-то меркнет, если смотреть на все остальное, – Дазай просто не мог удержаться: Чуя на солнце, слегка взмокший и какой-то замученный, будто кирпичи там в консульстве таскал, казался слишком соблазнительным, но даже не для того, чтобы сделать в ним все то, что успел Дазай уже нафантазировать себе, начиная со вчерашнего дня, а просто чтобы поцеловать. Прекрасно понимая, как выбесит его снова этим, он притянул его быстро к себе за подбородок, но целовал в этот раз не столь напористо, а будто стирал языком с губ солоноватость и тепло летнего зноя. Осаму внезапно пронзила опустошающая мысль о том, что во всем происходящем таится какая-то обреченность, и потом ему больно будет обо всем этом вспоминать. Ощутив, как это осознание остро кольнуло, пронзив насквозь, он с судорожным вздохом, привлекая ближе, вдавил пальцы в затылок Чуи, который уже и без того пытался упираться ему в грудь руками, чтобы отпихнуть, но получалось у него плохо: боялся сделать резкое движение и слететь с лестницы, хотя, наверно, больше его волновало то, чтобы документы не упали с колен; Дазай поставил себе задачу заставить его ответить ему, разве что место не совсем подходило, о чем Чуя пытался цедить сквозь поцелуй, злобно так, кусаясь и ругаясь, но все же пуская его к себе в рот. Дазая это все только приводило в восторг, и он, почти подавив в себе странное ощущение, что пугающе охватило его миг назад, решил перевести дух, напоследок проведя губами до скулы по раскрасневшемуся лицу.

 – Мудак, да что же ты творишь?! – Чуя тут же принялся тереть щеку. – Совсем охуел? Тут все видят! Я не хочу, чтобы ко мне докопались, мне не нужны неприятности из-за тебя, дубина!

 – Да никто тут не видит. Все мимо ходят, жарко, подумают, что мерещится. Разве что сидеть тут – у меня зад уже закостенел, и камни эти жутко горячими стали, – Дазай, слегка пошатнувшись от резкого движения, поднялся и принялся тянуться, разминая кости. Под бинтами было жарко, но он поправил их и просто смирился. – Пойдем, Чуя-кун.

 – Никуда я с тобой не пойду, извращенец.

 – Ты от жары весь пошел бурыми пятнами, или тебе так понравилось, что и сказать не можешь, а оно все на твоей коже читается?

 – Придурок, ты чего несешь?

 – Ты, как минимум, не скинул меня в реку – у меня есть шанс.

 – Много возни – спихивать тебя туда.

 – А я бы столкнул тебя, было бы забавно.

 – Начинаю верить в проклятия. Точно. Иного объяснения нет. Меня кто-то проклял – и явился ты.

 – Я бы назвал это благословением!

 – Катись в ад!

 – Знаешь, я где-то читал, что в скандинавской мифологии в аду холодно, такая погода – я бы не отказался, если честно.

 Чуя обернулся на него, щурясь от солнца. Затем встал на ноги и поднялся на несколько ступенек, чтобы быть выше Дазая.

 – Мне уже реально похуй, чего ты ко мне привязался, но у меня более нет времени с тобой возиться. Я возвращаюсь домой и буду очень рад, если ты съебешься, – он принялся подыматься наверх, и Дазаю пришлось нагонять. Его, конечно, развлекала реакция Чуи, но эта упертость, если честно, начинала слегка изводить. В другой раз бы он потерпел, но на жаре, голодный, немного сонный и по собственной глупости распаленный после этого навязанного в очередной раз поцелуя Дазай уже не готов был терпеть строптивость этой лисицы.

 Чуя, поднявшись наверх, тормознул, опустив свою ношу на дорогу, и проверив, все ли хорошо перевязано, чтобы не растерять. Осаму замер возле него, глядя на другой берег. Его внимание привлекла сцена, где молодой мужчина, японец, которому, наверно, было жуть как жарко в пиджаке, стоял в каком-то нервном приступе недалеко от Гранд Отеля, словно боялся подойти ближе, и будто бы кого-то ожидал, обмахиваясь книжицей. Далее в еще более раздраженной манере начинал бродить туда-сюда, а затем из-за угла к нему подбежала девушка, одетая в простое, но делающее ее крайне изящной и чуть ли не парящей, кимоно, что-то быстро сказала и довольно-таки ловко помчалась дальше, стуча гэта.

 – Что там такое? – Чуя глянул чисто из-за того, что Дазай уж слишком пристально наблюдал за вроде бы не такой уж необычной сценкой.

 – Как ты думаешь, из-за чего она так шустро удирает?

 – Откуда мне знать? – Чуя без всякого интереса проследил взглядом за девушкой. – Может, просто куда-то торопится, по виду похожа на служащую отеля, они тут часто ходят.

 – Где ваша фантазия, Накахара-сан? – Дазай уперся локтями в ограждение, продолжая наблюдение. – А спорим, что сейчас здесь покажется довольно странного вида мужчина, который похож на душевнобольного, а ко всему прочему еще и будет завернут в одеяло? Спорим?

 – Да что за бред…

 – Спорим? – не унимался Дазай, хватай его за руку и указывая свободной рукой на другой берег.

 – Да ты… Перегрелся совсем, что ли? Ай, не дергай меня так, ну, спорим! Если не так, ты отвяжешься от меня!

 – Отлично! А ты исполняешь мое желание!

 – Ты что, маленький? Да хватит меня дергать, плевать, согласен, все равно… Да, ебаный…

 Чуя аж отшатнулся, видя, как из-за угла действительно появилось нечто странное, выряженное в серое юката, что сидело на нем так, будто он перед этим по земле скатился откуда-то с горы, а сверху еще и на нем было накинуто плотное покрывало, под которым явно можно только сдохнуть в такую жару, ремешок на его правом дзори был порван, из-за чего этот несчастный как-то еще и странно припрыгивал, в итоге эффектно так развалившись посреди дороги, распугав нескольких прохожих. Стоящий ранее возле угла мужчина, воззвав все свои бессмысленные мольбы к небесам, отправился подымать этот нелепый кокон; отодрать его от земли оказалось не так уж легко, но, видимо, окончательно взбесившись, самый более-менее адекватный участник действия рывком поставил своего, как надо понимать, знакомого на ноги и потащил обратно в сторону набережной, возмущенно что-то вещая, но конкретно слова было трудно разобрать из-за городского шума. В смятении наблюдая за разыгравшейся сценкой, Чуя повернулся к Дазаю, глядя на него в гневе, но и все же с трудом скрывая что-то отдаленно похожее на восторг.

 – Ты… Блин, я не поверю, что ты мог отгадать!

 – Нет же, Чуя, какой отгадать! И, опережая твои вопли – нет, и предсказывать я не умею! А все здесь! – он показал пальцем на голову. – Я только что выдумал его, и он воплотился жизнь. Это все мой дар писателя.

 – Сомнительно. Максимум, что в тебе есть – дар бесить людей, и владеешь ты им в высшей степени замечательно, – Чуя оглянулся, но странная парочка уже давно скрылась из виду.

 – Не важно, но ты успел подписаться на спор, и я победил.

 – О, сука, я… Это все не считается!

 – Как же! Все было честно. Не отпирайся.

 Он недовольно с шумом выдохнул через нос, бегая глазами по улице, явно пытаясь придумать, как бы избежать своей участи, застыл взглядом на здании консульства, будто искал там спасение, мимолетное жалея о том, что, выйдя оттуда не сбежал, с другой стороны, куда бежать? – Дазай знал, где его найти, вот так подстава!

 – Ладно, давай с этим покончим, и ты отвяжешься от меня, – он приподнял ногу, чтобы подпереть коленом, вываливающееся из его объятий документы – держать их так было совсем неудобно, но веревка, которой они были перевязаны, резала руки из-за тяжести. – Что ты хочешь?

 – Не посчитай меня не особо оригинальным, – Дазай чуть ли не смутился, – но я был бы не против пойти к тебе и поесть чего-нибудь.

 – Что? – документы снова едва не выскользнули из рук. Чуя и сам не знал, чего от него ожидать и морально готовился к самому бесящему для себя исходу, а тут такое. – Ты перегрелся, что ли?

 – И это тоже. Ты же вроде как в курсе, что меня недавно выписали, это, знаешь ли, не так легко дается – сразу устраивать забег по улицам. И я со вчерашнего вечера толком ничего не ел. Умереть от голода – на такое не хочу подписываться.

 Показалось, что Чуя даже выдохнул с облегчением, поняв, что не грозит ему особо ничего страшного. Дазай про себя усмехался, хотя в самом деле подразумевал то, что подразумевал, однако это было, по сути, предлогом, чтобы провести с ним еще некоторое время. Слишком много противоречивых ощущений скопилось за это утро, и с каждым разом становилось все интереснее. Как только окажется дома, то сразу же начнет делать наброски, благо хорошая память помогала сейчас все держать в голове. Конечно, он мог бы воспользоваться ситуацией и стребовать с Чуи не такую сущую мелочь, учитывая, что он жалел о том, что не дошел до того, чтобы забраться руками ему под рубашку, пока они сидели там внизу. Дазай дивился немного своему желанию ощутить его именно в физическом плане, но не находил в этом ничего странного, считая это частью постижения человека. Только уж больно это затягивать начало. Впрочем, он готов из любопытства и развеивания скуки, что – чего скрывать, не отпускала его последние месяцы – зайти так далеко, как получится. В конце концов, будет не так одиноко.

 Так что теперь Дазай мог на полном праве брести за ним следом и надеяться, что все же не сдохнет по пути на жаре.

 Надо сказать, Накахара был в этом плане куда выносливее. Шага не сбавлял, несмотря на то что местами приходилось идти в горку, ноша в руках его напрягала разве что-то неудобным для носки форматом, а никак не весом. Дазай же уже не мог так легко не отставать от него. Сейчас все было против него: погода, обувь, собственный организм. Мори-сенсей сделает ему выговор, если узнает, что Осаму совсем не заботится о себе, учитывая, сколько врачи потратили сил на то, чтобы привести его в чувство. Впрочем, в этом плане он всегда был эгоистом. Уже не так далеко от дома, Чуя чуть сжалился и сбавил шаг. Он может даже радоваться. Дазай так замучился, что даже рот открывать особо не было сил, а того вдруг потянуло поговорить:

 – Ты чем-то болен или что с тобой? – в вопросе явно проскальзывал намек на бинты, что торчали из-под одежды.

 – А ты разве не слышал, что несли мои друзья в ресторане? – переводя дух, спросил Дазай.

 – Мне как-то не до этого было.

 – Ну, конкретно, в этом случае – большая кровопотеря, – Дазай изрек это с таким видом, будто это его типичное повседневное и веселое времяпрепровождение – истекать кровью.

 – Из-за чего? – Чуя, кажется, в самом деле не чувствовал подвоха.

 – Вскрыл вены.

 – На хрена? – с каким-то оттенком наивности спросил Чуя, повернув голову в его сторону.

 – Странный вопрос, – хмыкнул Дазай. – Мори-сенсей, однако, тоже мне его постоянно задает. Зачем люди пытаются покончить с собой?

 – Понятия не имею. У меня такие мысли не возникают.

 Честно признаться, Дазай не знал, что именно ему ответить. Говорить о том, что ему вечно мерещится какая-то чертовщина, он не намеревался, к тому же дело было не только в этом. Идея пойти разбить себе голову об что-нибудь порой нападала спонтанно и служила словно вызовом, и он принимал его с воодушевлением и азартом, не испытывая при этом какого-то отчаяния или чего-то подобного, что обычно способствовало принятию решения уйти из жизни. В некоторых религиях это считалось грехом, но Дазай был избавлен от подобного гнета, поэтому в самом деле порой находил такие моменты воодушевляющими. Даже последняя неудавшаяся попытка не несла в себе каких-то мучений, было что-то в духе: «А дай-ка я полосну себе по венам! Запястья что-то больно бледные, надо бы придать им цвета!». Хотя есть подозрение, что в тогда так считали бутылки сакэ, что он успел к тому моменту в себя влить. Правда, были моменты более мрачные, когда Дазай в самом деле во всей черноте своих мыслей, не совсем разбирая, что реально, а что нет, мог идти и глотать яд. После такого случая он иногда замечал, как у Анго дергается глаз при виде его. Вот уж он устроил тогда развлечение своим друзьям. Наверно, они вообще удивлялись, как он еще в состоянии ходить, учитывая, что творит со своим здоровьем.

 В итоге они так молча и вернулись в дом, и Дазай наглым образом сразу же поскакал на уже знакомую веранду, на которой кто-то успел прибраться. Чуя что-то крикнул ему вслед, но сразу за ним не пошел. Все журналы и книги отсюда убрали, зато на столике стояли свежие цветы. Красные и белые лилии. Осаму покружил вокруг них, вдыхая аромат, и подумал, что кто-то истинный садист, раз решил оставить их тут задыхаться в духоте. Это уже настоящее убийство, вот тут он выступает категорически против. Не потому, что в нем внезапно очнулся пацифист, просто больно цветочки было жалко. В саду они смотрелись куда лучше.

 Чуя явился в тот момент, когда Дазай стоял у распахнутых стеклянных дверей, разглядывая цветы в саду, что еще не постигла жуткая участь.

 – Я попросил на кухне, чтобы что-нибудь подали. Здесь, правда, готовят только европейские блюда.

 – Я не привередлив.

 – А я бы и не стал тебя спрашивать.

 Дазай обернулся к нему. Стоит – немного в нерешительности. Вроде и хочет уйти, и в то же время не решается. Осаму, словно наяву, ощутил, как воздух становится чуть прохладнее, отдавая свежестью реки и хвои, а где-то в горах пронзительно красиво пели птицы, вырывая окончательно из реального мира. Вода в той горной реке ледяная, но в нее приятно летом опустить уставшие ноги – он будто бы сам ощущает, как камешки слегка режут ступни – какое блаженство! – приятно было бы Чуе, если бы он сейчас в самом деле – как в его фантазиях – ступал босиком в реку, чуть приподнимая полы кимоно, хотя до воды оно и так не достает, и все же – так смотрелось интереснее, живее, естественнее. Дазай еще не успел придумать, куда именно он идет, к хорошему или плохому, он просто ловил блики солнца, что отражалось в воде, старался глубже вдохнуть свежий воздух и запечатлеть это видение, чтобы потом добавить конец, где эта сцена может стать или началом чего-то поэтичного и еще более живописного, или же последним мигом счастья и умиротворения перед тем, как весь этот лес сгорит к чертям.

 – Ты уверен, что ты долечился?

 Когда Дазай включился обратно в реальность, обнаружил, что предмет его выбивания из адекватности стоит уже совсем близко к нему, смотрит снизу вверх пытливо, явно думая о том, как придется выносить тело, в случае, если этот придурок вдруг тут отключиться навсегда, и все же по глазам немного видно, что взволнован.

 – А что? – Дазай смотрел уже более осознанно, но частично в голове прокручивал уже иную картину, так, про запас.

 – Не первый раз вижу, как ты впадаешь в ступор, я не разбираюсь во всей это херне, но любой скажет, что это ненормально. Здесь жарко. Мне не надо, чтобы ты еще и в обморок грохнулся от перегрева, впрочем, как хочешь, можешь подождать в столовой, туда все принесут, а мне пора заняться делами.

 – Так ты не составишь мне компанию?

 – Да с какого хера? На это я не подписывался. Ты попросил тебя накормить, а не сидеть рядом в этот момент с тобой, – что ж, стоило признать, что Чуя отыграл раунд, сравняв счет, но Дазай ведь еще не был на пути прочь из этого дома, так что шансов не терял.

 Чуя в самом деле не стал с ним сидеть, когда с кухни принесли странно пахнущий суп, и Дазай даже уже подумал о том, что, возможно, он все же начнет воротить нос, но недооценил свой собственный жутко голодный желудок, и спорить более с ним не стал. Да и не такая уж это была гадость, что-то мясное, но овощи – та еще ерунда. Да и Дазай как-то больше был занят тем, что все выглядывал из комнаты, ловя взглядом носящегося туда-сюда Чую. Чего он развел такую бурную активность во время, когда шевелиться лишний раз не хочется, понятно не было, но зато можно было за ним понаблюдать. В какой-то момент он вообще пропал из виду, и Дазай сник, но не бросился искать его по всему дому. Вернулся на веранду, вообще вел себя как-то дико скромно, скорее, даже пришибленно – все жара виновата, и засел в кресло. Тело требовало отдыха и сна, но последнее – Дазай не настолько устал, чтобы позволить себе расслабиться в чужом доме. Людям он не особо привык доверять. Вот и сидел себе тихонько, обмахиваясь веером, да и то потом рука устала – отшвырнул его на столик, тяжело вздыхая.

 Спустя некоторое время по шагам он определил, что его таки решили почтить визитом.

 – Я надеялся, что ты уйдешь сразу.

 – До дома будет тяжело идти в такую погоду. Тебе меня совсем не жаль? – Осаму даже не повернулся к нему, глядя на улицу расфокусировано.

 – Не напрашивайся, наймешь рикшу, не обеднеешь, а у меня нет ни капли жалости к тебе, учитывая, что ты достаешь меня со вчерашнего дня.

 Дазай сел ровно и изогнулся, чтобы посмотреть на Чую. Он был слегка взмокший, отросшая челка его налипла на лоб и влажными прядками тянулась к шее – ощущение, будто он по улице по холмам носился, но самым забавным Осаму показалось то, что остальную часть волос он закрепил на затылке карандашом, кончик которого сейчас торчал с левой стороны, и Дазай тут же вспомнил кандзаси, что продавал тот странный дед – Чуя точно убьет его, если Дазай предложит вставить ему нечто подобное в волосы. Ладно, это он оставит при себе.

 – Ты чем-то занят? – Дазай решил сменить тему.

 – Работаю, блядь, не видно, что ли? – Чуя глянул на него, словно тот был сущим болваном, впрочем, Дазай в самом деле отдаленно представлял, в чем именно заключаются его обязанности, да и размышлять об этом не хотел. – Мне с тобой некогда возиться…

 – А когда будет время? – тут же подловил он его, получив в ответ гневный взгляд.

 – Никогда.

 – Надо было мне загадывать какое-то более значимое желание, – будто бы с сожалением сказал Дазай, – но это было бы не так интересно, если бы я завоевывал твое расположение через силу.

 – Какое расположение? Я жду, когда ты свалишь. Сейчас же.

 – Как скажешь, – оставалось лишь вздыхать, но Осаму вдруг подумал, что сейчас действительно лучше отступить; Накахара Чуя, кажется, слишком уж ответственно относился к своим обязанностям, все его внимание было сконцентрировано именно на этом, и гостя он выпроваживает не только из-за того, что тот дико ебет ему нервную систему. Правильным будет подловить его вновь, когда он будет более расслабленным, к тому же, если уж так честно, Дазай и не знал, что с ним делать. Ну да, с утра гонялся за ним, и тут вдруг озарило – а что дальше-то? Не совсем так, конечно, просто присутствовало некое смятение, даже легкий страх – если он захочет потащить его за собой, если сможет утянуть – тогда Чуя и сам коснется его собственной жизни, мог ли он себе это позволить? Оградиться от него в таком случае или? Или.

 Дазай уже в самом деле собирался двинуться на выход, как увидел, что Накахара насторожился – снаружи слышно было, как на территорию дома въехал автомобиль. Он нахмурился, выходя в коридор и злобно поглядывая на Дазая, который не особо-то и шевелился, все зачем-то оглядываясь на веранду, а уже, когда оказался в холле и дверь раскрылась, то смог воочию лицезреть хозяина дома.

 Вошедшим был уже не прям молоденький, но все еще полный сил мужчина крайне приятной наружности, одетый не то чтобы официально, но в такую жару он не снимал с себя пиджак и даже не ослабил узел галстука, разве что свои длинные, струящиеся словно шелк, черные волосы забрал сзади в хвост, дав шее хоть какую-то возможность дышать, а в руке его был сложенный японский зонтик от солнца, который он, скорее всего, таскал с собой в качестве аксессуара, нежели ради того, чтобы иметь возможность использовать.

 – Чуя-кун, планы изменились, я решил прибыть раньше, завтра рано утром отбываю в Токио, честно говоря, не нравится мне такая спешка, но, боюсь, иначе не получится, придется тебе здесь присмотреть за домом, – к некоторому удивлению Дазая, что не мог отодрать от него глаз из своего ни на секунду не замирающего писательского любопытства, тот говорил на японском, да жутко сносно, как можно было судить всего лишь по одной этой фразе. Он даже не сразу обратил внимание на постороннего человека, чуть отходя в сторону, пропуская в дом какого-то японца, что внес следом за ним неопознанного вида коробки, сразу три штуки, ловко так протащил, а они явно были не легкие. – Если успею, я поработаю с архивом, но, скорее всего, тебе придется самому разбираться. Справишься? Да и там много старых записей, к сожалению, мои попытки читать иероглифы на старых письменах часто оканчиваются провалом, а ты явно лучше меня с этим справишься. Я понимаю, что это совсем не наша работа, но мадам Лантье так просила! Это определенно поможет ей в ее работе над книгой, будет очень жаль, если она покинет Японию ни с чем.

 – Мсье, куда это поставить? – раздался голос того японца из дальней комнаты.

 – Бросайте все там, Хамасаки-сан, я сам разберу, – мужчина, который до этого все свое внимание обращал исключительно к своему помощнику, наконец-то чуть повернул голову, увидев в проходе в столовую постороннего, и слегка растерялся, глядя на него во все глаза.

 Дазай чисто на автомате отвесил неглубокий поклон, тоже разглядывая его теперь уже в упор, пытаясь утихомирить внутри бурю из обрывков историй, что немедленно оживились, почуяв очередную свежатину. Почему-то захотелось написать о нем что-нибудь в трагичном ключе, так, чтобы за душу брало, не сейчас, но Дазай сохранил бы эту идею в голове, может, даже не в качестве главного героя бы его пустил, но точно бы уделил достаточно внимания. И еще – добавил бы чего-то скрытого, таинственного, того, что всегда заканчивается плохо.

 – Рандо-сан, а, – Чуя замялся, не зная, как реагировать на то, как эти двое рассматривали друг друга, – он уже уходит, это…

 – Твой знакомый, Чуя-кун? – голос звучал удивленно, недоверчиво, но мужчина вдруг совершенно искренне проявил ответную учтивость, склоняясь в поклоне, да не так, как это делали местные иностранцы, что аж смешно становилось от их неуклюжести, а довольно изящно, будто с детства тренировался.

 – Нет, что вы!

 – В этом доме редко бывают посторонние. Артюр Рембо, – и он уже протягивает руку в привычном для себя жесте, на что Дазай реагирует не сразу, но только лишь потому, что следит за Чуей. – Я сотрудник французского консульства, советник, хотя это не совсем моя основная деятельность, – немного почему-то смущенно произнес он, – зато открывает много возможностей. А вообще занимаюсь исследованиями в области истории на территории Японии.

 – Занятно, – Дазай смотрит с интересом и подозрением, а потом спохватывается: – Дазай Осаму.

 – Очень приятно, – Рембо осмотрел его с ног до головы, повернувшись к Чуе. – Не знал, что у тебя в самом деле тут есть знакомые.

 – Он не знакомый, – Чую, кажется, жутко бесит такое предположение. – Зашел извиниться за вчерашнее. Это из-за него мне пришлось отработать лишнюю смену, – даже не пытался ничего скрыть, это Дазая подивило и насторожило одновременно. – Эм, по-моему, вы уже задержались, – Чуя свой источник проблем чуть ли не под локоть хватает, чтобы поскорее выставить, но того тоже просто так не сдвинуть с места.

 – Очень любопытно было узнать, кто живет в таком доме, – прямым текстом выдал Осаму. – Я в самом деле доставил некоторые неприятности. Только вот прощения так и не получил.

 Накахара сильнее вонзил в его плечо пальцы, как бы намекая.

 – Уверен, любые недоразумения можно решить. Что ж, интересно было хоть кого-то нового здесь застать. Мы живем несколько уединенно, мне нравится, что из-за сада дом выглядит необитаемым, поэтому я и решил его снимать. Хорошо, Чуя-кун, нам надо будет многое обсудить перед моим отъездом, я даже еще не могу сказать, сколько на это уйдет дней. Проводи гостя, а потом я тебя жду.

 Чуя пробормотал что-то вроде «сам проводится», но все же не сразу покинул холл, он все так же удерживал Дазая за локоть, словно боялся, что тот может выкинуть что-то нехорошее, а потом стал подталкивать к выходу.

 – Эй, лисенок, не утруждай себя, сам путь найду, – Дазай извернулся, умудрившись потрепать его по волосам, за что едва не получил по носу, благо отдых и сносный очень поздний завтрак, если его можно было таковым назвать, все же немного оживили его и вернули силы вовремя реагировать на опасность.

 – Сука, не смей! – прошипел Чуя. – И вообще не появляйся в этом доме более! Рандо-сан настороженно относится к незнакомцам, не хочу, чтобы он потом мне что-то выговаривал. Держись от меня подальше, не до тебя. Будем считать, что инцидент в ресторане был исчерпан! Мсье Мессадье, escortez-le, s'il vous plaît!

 Дазай и не заметил, что местный дворецкий тут уже притаился, и Чуя в самом деле оставил его ему на растерзание. Осаму не стал сопротивляться, когда его учтиво, но с нажимом стали вновь провожать к дверям. Мсье Мессадье плохо говорил по-японски, в основном знал какие-то отдельные общие фразы, что, однако, не мешало фальшиво зачем-то благодарить за приход; Дазай немного повеселился, заставив мужчину раскланяться перед выходом, тот вроде как и хотел соблюдать традиции страны, в которой судьба вынудила его оказаться, но и выходило у него уж слишком неловко, и кланялся он слишком низко и неуклюже, явно мечтая поскорее выпроводить этого навязчивого японца, что так смущал его, из-за чего он столь быстро закрыл за Дазаем дверь.

 Господи, это же просто ужасная жара! А в доме не чувствуется так сильно! Дазай вскинул голову вверх, прикрывая глаза от солнца. Тело снова пронзила усталость, захотелось прилечь, но спать в такую погоду, что там говорил буквально вчера Ода? Можно было, конечно, проявить наглость, вдруг бы его отвезли – машина, стекла которой сейчас протирал шофер, смотрелась крайне заманчиво, но Дазай сунется обратно только если ради Чуи, в остальном – просить и унижаться он не собирался.

 Шагая по дорожке, стал нащупывать на поясе веер, чтобы хоть как-то спастись и в недоумении замер, опустив глаза вниз. Черт, блядь… Чуя так скоро выставил его, когда явился этот его Рандо-сан или как там он его называл, что Дазай и не подумал о том, что начал уже процесс раскидывания собственных вещей по чужому дому, как бы намекая на то, что собирается тут обжиться. Вот уж идиот. Веер его так и остался лежать на столике на веранде. Мозг тут же смекнул, что это будет отличным предлогом вернуться в дом снова, но повод увидеть Накахару еще раз нужен был теперь куда более весомый, это все даст ему лишь мгновения созерцания, так что своим имуществом, которое способно помочь ему дойти относительно живым в такую погоду до дома, он раскидываться не желал.

 Мысленно чертыхаясь, Дазай быстро смекнул, как выйти из ситуации, но все же был крайне недоволен собой. Ему не хотелось тревожить хозяев, а Чуя вряд ли высунет свой нос, так что он решил, что разберется со всем сам. Тем более – делов-то!

 Дазай свернул с дорожки, пробравшись в дальнюю часть сада, стараясь сильно, на всякий случай, не выдавать себя стуком гэта, впрочем, тут никто и не ожидал от него подобной наглости, так что он без приключений обошел дом, на всякий случай, поднявшись на каменное крыльцо, прибегнув к высшей степени конспирации – разулся. Он помнил, что двери на веранде так и остались открытыми, он просто заглянет туда, заберет веер и тихо уйдет. В голове, несомненно, возникли всякого рода мыслишки, и ради новых ощущений он вполне мог бы проникнуть в дом и втихую там побродить, быть может, чего полезного еще для себя выведать, найти комнату, где обитает злобный лисенок, потому что такой херней он прежде не занимался, в чужие дома, да еще и иностранцев, не влезал, не врывался, и было бы забавно увидеть рожу Анго, скажи он ему об этом по секрету. Тот сразу начал бы вопить что-нибудь о международном скандале. И вообще Дазаю для вдохновения очень уж не хватает всяких экстремальных ситуаций! Было кое-что по ранней сопливой молодости, но уже давно не в счет. Он бы очень мог расширить таким образом свои возможности, описывая живые сцены, полные риска и азарта. Он и так мог это сделать, воображение позволяло, но на собственной шкуре испытанное – оно как-то всегда лучше потом воплощается на бумаге.

 Правда, в один момент Дазаю стало уж совсем не до приключенческих историй. Он был погружен в свои мысли, однако не терял бдительности, подкрадываясь ко входу на веранду. Вовремя замер, иначе бы точно попался на глаза. Не сразу, но это явно было бы последним, чего он сейчас желал. Хотя насчет желаний – вот сейчас, в этот момент, крайне насущный вопрос! Чертов веер! Почему он сейчас так далеко, когда в жар бросило еще сильнее? И ведь даже не заберешь, потому что прямо на этом чертовом столе, прислонившись, расположился Рембо, чьи пальцы сейчас тянули рубашку Чуи из-под брюк, забираясь под нее и оглаживая медленно-вязкими движениями по спине. Он откинулся назад, утягивая своего помощника за собой, целуя в губы, при этом не встречая никакого сопротивления. Даже стоя на улице, затаившись, Дазай прекрасно улавливал звуки сбитого дыхания, и сейчас четко мог идентифицировать, что то, что звучало громче, принадлежало именно Чуе. Как хорошо отсюда было видно, как он запрокидывал голову назад, прикрыв глаз, позволяя оставлять легкие поцелуи на своем подбородке, на шее; Рембо что-то бормотал, словно на смеси французского и японского, и Дазай едва смог разобрать нечто похожее на то, что эти двое нормально виделись только вчера утром. Чуя же особо не болтал, его волосы по-прежнему липли к его лицу, но карандаш уже давно был вытащен из плотного рыжего жгута, и Рембо сминал их пальцами на затылке, свободной рукой расстегивая на Чуе рубашку и тут же оглаживая его бледную грудь, из-за чего Накахара изгибался, подставляясь еще больше под поцелуи и открывая рот, словно птенец клюв, требуя поскорее насытить его.

 У Осаму горло сдавило от этой сцены. Он не был ни шокирован, ни смущен, он… Просто не подумал о таком исходе. Скорее, просто не успел, потому что слишком хорошо знал свою фантазию, и она бы точно дошла до подобного, и он уже перед глазами мог явить себе сцены куда более развратные, нежели эта сплошная невинность, но в его представлении, что сложилось столь быстро и ошибочно, все было не так. И не потому, что он в любую свободную минуту представлял себя вместо Рембо, который сейчас зажимал меж своих бедер Чую, что зарылся к нему обеими руками в волосы, распустив их, и целовал его так, будто хотел что-то вытянуть изнутри, а просто в его голове был Чуя, к которому никто еще не успел прикоснуться.

 Кажется, все будет сложнее, чем он себе представлял. Вторгаясь столь внезапно в чужую жизнь, он как-то не подумал о том, что, возможно, там может быть уже тесно. Однако ж знакомые ощущения. Уже такое бывало. Когда он находил будто бы кого-то, кто вызывал у него интерес, может, даже был близко по духу, а затем оказывалось, что он лишний, и тот человек, в принципе, уже окружен теми, кто ему интересен, а ты только со стороны наблюдаешь, прям как сейчас, не испытывая даже возбуждения, лишь щемящую тоску и, наверно, какое-то эстетическое удовольствие.

 Может, поэтому он так цеплялся за Одасаку и Анго, потому что они пока не стали теми, кто однажды тоже уйдет за иными людьми, которые им гораздо больше интересны, нежели некий псих, который увлекается суицидами и строчит книжечки под чужими именами и для чужих имен? Дазай не страдал никогда от жалости к себе, просто все эти вещи принимал как данное, хмурился и улыбался, смиряясь и иногда даже облегченно вздыхая, ведь один он никому ничего не должен. Да и что ему горевать от скуки, когда его то и дело уносит куда-нибудь, даже сейчас, когда большая часть внимания была сосредоточена на двух прижимающихся крепко друг к другу и целующихся в эту жару еще жарче людях, он словно бы краем глаза видел какие-то странные картины, наполненные разноцветным свечением, голосами, криками и почему-то горькой смертью.

 Продолжения не последовало, от чего Дазай, наверно, все же выдохнул с облегчением, понимая, что он еще не совсем докатился до того, чтобы подглядывать вот так за кем-то, но и сорваться с места просто так не мог, не говоря уже о том, что чертов веер все еще лежал на столе. Рембо что-то сказал Чуе, чуть отстранил его от себя и, поправляя одежду, двинулся в столовую. Чуя замер, словно пытался отдышаться, а затем двинулся следом. Опомнившись, Дазай решил воспользоваться быстро моментом и прошел на опустевшую веранду, пожирая взглядом стол, словно тот мог помочь ему досконально воспроизвести перед глазами то, что он видел пару минут назад. У Осаму и в мыслях не было менять свои планы, в конце концов, Чую он может просто использовать для вдохновения, все равно бы долго все это не продлилось.

 Он забрал свой несчастный веер, тут же раскрыв его. Еще мгновение назад слышал шорохи в столовой, но даже не думал сбегать. Просто развернулся, глядя на замершего у стола и пялящегося на него в упор Накахару. Рубашка его была застегнута, но все равно теперь имела слишком мятый вид. Так можно и не догадаться, в чем причина, но Дазай – сам видел. Он прикрыл лицо веером, скрывая улыбку, но глаза все выдавали. Чуя молча смотрел на него, дыша через рот, – Дазай учтиво склонился, пряча за спиной руку, в которой так и держал гэта, и спокойно вышел обратно на улицу, теперь уже точно собираясь вернуться домой.

Chapter Text

 Еще один листок был отложен в сторону. Дазай складывал их аккуратно, хотя даже не смотрел на то, как это делает: не отрывал взгляда от продолжения текста.

 – Тебе это нравится, правда? – в какой-то момент Дазай все же отрывает глаза, заодно еще и пытается сесть чуть удобно на подушке – ноги немного стали затекать, он слишком долго сидел без движения, совсем нехорошо сводить начало. Вытягивает правую ногу – да, так определенно легче.

 – О чем вы, сенсей? – Акутагава же лишний раз не позволяет себе шевельнуться. Он сидит на татами чуть в отдалении от своего учителя, что устроился на энгава, по своему обыкновению; они сидели молча, и было до этого слышно лишь то, как шуршат страницы, когда Дазай убирал одну – другую, третью, да цикады пели в саду.

 – Психология. Ее странности. Твои тексты пронизаны этим. Здесь я особо резко это чувствую. Даже немного жестоко. Но мне нравится, что у твоих текстов есть второе дно.

 – Вы слишком хвалите, сенсей.

 – Если тебя смущает похвала, то расценивай это как указание на направление, куда дальше двигаться.

 – Но я не уверен, что хочу всегда двигаться… В этом ключе, – Рюноскэ говорит это и будто бы ему становится страшно от произнесенной фразы. Дазай убирает листы от лица и поворачивает голову, рассматривая его. Немного осунувшийся вид. Чем он занимался весь день? Только строчил тексты?

 – Ну так что тебе мешает потом свернуть? Поиски – вот главное, двигатель, Рюноскэ-кун. Иначе застрянешь и будет писать одно и то же. Это наскучит. По поводу этого текста – убери отсюда излишнюю эмоциональность пришедшей к профессору женщины. Не описывай ее столь досконально, дай читателю самому проникнуться, намекни лишь мазками, минимально, но метко. Ты сегодня это написал?

 – Я начал еще раньше. Сегодня закончил.

 – В прошлый раз ты мне не дал посмотреть.

 – Этот текст для меня куда более особенный. Хотел лучше подготовить и начисто переписать.

 – Да, он в самом деле стоит того. Можешь отправить в журнал, думаю, интерес к себе быстро привлечешь.

 Акутагава не отвечает. Дазай видит, что тот сомневается, из-за чего хочется подняться и прижать его прямо ногой к полу, склониться низко и прошипеть, мол, когда ты уже перестанешь мямлить и сомневаться, но Осаму этого не делает по причине того, что после утомительной прогулки по городу ему лень делать лишние движения, вплоть до того, что сменить позу, от чего тело и затекло, да и сейчас ему больно хорошо сиделось, было бы ради чего напрягаться, все равно он так сразу мозги ему не вправит.

 – Я читал сегодня ваши наброски, – вдруг решается он подать голос, на что Дазай лишь немо кивает. – Мне кое-что очень понравилось. О человеке, что еще молод, но уже с щемящей ностальгией и болью оглядывается на свое прошлое, потому что вся его радость осталась именно там.

 – Трагично, тебе не кажется? – протянул Дазай, все еще просматривая черновики, будто надеется еще откопать что-то интересное в тексте своего приставучего помощника-ученика.

 – Очень больно написано. Внезапно много описаний, словно картина. Я несколько раз перечитал. Поражает.

 Дазай снова смотрит на него. Молчит.

 – Самым зацепившим, – Акутагава сглатывает, – мне показался отрывок, где этот человек, Юкио-сан, где его охватывает это чувство ностальгии, описано… Он словно занимается любовью с этими воспоминаниями.

 – Мой старый заказчик, этот болван тупорылый, Хориэ-сан, попросил написать какую-нибудь легкую эротику для него, но так, чтобы это было необычно. Я подумал и решил, что вторым действующим в этом соитии лицом будет не человек, а нечто, что и дорого, и причиняет дикую боль при определенных условиях. Текст надо будет еще довести до ума, там нет концовки, но, уверен, он будет доволен.

 – Хориэ-сан очень популярен сейчас.

 – О да, среди его писем обнаружилось одно совсем уж слезливое, боялся, что пока я ничего не пишу для него, он растеряет своих поклонников. Сделай одолжение, отпишись ему, что я в процессе работы и скоро передам ему рукопись, пусть не страдает. Честно говоря, мне интересно, как вскоре о нем вскроется правда, что он сущий бездарь? Как тебе его письма? Столько ошибок, я больше трачу время на расшифровку.

 – Вы не боитесь, что тогда все узнают о вас?

 – Что-нибудь придумаю, – Дазай пожимает плечами.

 – Хочу прочитать скорее финальную версию текста.

 – Тебе так понравилось?

 – Меня задело.

 – У тебя есть похожие воспоминания? Которые приятны и в то же время от них сейчас становится больно?

 – Кое-что. Но не так много. Возможно, они появятся через некоторое время. А у вас?

 Дазай качнул головой, из чего Рюноскэ не совсем понял, что именно это значило.

 – Вы рано утром ушли. Ничего не сказали. Ичиё-тян снова начала придумывать самое худшее.

 – Да уж, так я себя зарекомендовал. Тебе интересует, где я был? Искал вдохновение, – Дазай откидывается спиной на деревянную опору и полностью вытягивает ноги. – Больно капризное оно. Сложно ухватить.

 – Вам повезло?

 – Я озадачен, – хмыкает Дазай, ловя какое-то странное удовольствие от такого перебрасывания короткими фразами с Рюноскэ. Правда, перед глазами тут же появляется столовая дома этого француза, и вырисовывается картина того, чего Дазай не сделал, когда с веранды увидел там Чую. Оценивал, однако, Осаму свои силы слишком пессимистично, понимая, что, несмотря на все свою внешнюю хрупкость и изящность, этот лисенок скорее бы пригвоздил его к полу, и не оседлал бы, как того требовало бешеное воображение, а, скорее всего, впечатал бы ногой в морду. Воспоминаний о поцелуях было недостаточно, да и они были подпорчены тем, что он потом увидел, хотя, признаться, был отчасти до сих пор под сладким впечатлением и даже знал уже, где в одном из рассказов впихнуть подобную сцену. Можно даже будет оставить этот привкус разочарования, что он сам испытал, так будет естественнее.

 – Вы вернулись очень усталым, Дазай-сенсей. Мори-сан прислал мне записку о том, что вам первое время противопоказаны нагрузки, там же он расписал режим дня, просит меня проследить…

 – Акутагава, – голос прозвучал резко, и тот немедленно вздрогнул, поняв, на какую тропу ступил. Замер. – Подойди, – еще резче.

 – Сенсей, прошу прощения, я забыл об уговоре, – он склонился к полу.

 – Я сказал подойти.

 Рюноскэ-кун – мальчик послушный. Дазаю кажется, что он даже на расстоянии слышит, как забилось его сердце, тяжело и больно. Но хочется ощущать трепет, а не этот страх сейчас. Юноша стоит рядом, ожидая, что его снова отчитают за то, что он нарушил одно из правил, влезая в тему здоровья своего учителя, но Дазай лишь смотрит на него снизу-вверх, положив руку поверх своего бедра.

 – Садись, – Осаму практически видит, как у него перехватывает дыхание, при этом у самого Дазая мельком перед глазами проскакивает какое-то темное большое помещение, где будто кто-то стонет от боли, но он смаргивает, прогоняя очередной сбой в своей голове относительно восприятия реальности, и повторяет приказ.

 Теперь ждать не приходится – на его коленях приятная тяжесть, чуть подрагивающая, и Дазай тянет руку, оглаживая голое колено, торчащее из-под юката.

 – Напишешь для меня небольшой рассказ? – Дазай чуть тянет его ближе к себе за пояс.

 – Какой?

 – О том, как на человека пало проклятие, и его тень материализовалась в этом мире. Задумка такая: сначала его эту пугает, потому что он словно бы начинает видеть себя со стороны, все свои недостатки, но затем это же помогает ему познать себя, – Дазай оттягивает край юката, оглаживая горячее бедро – на него смотрят, не моргая. – И позволь этой тени жестко отыметь своего хозяина.

 Акутагава теряется в который раз. Он вроде бы и согласен на любой вызов, но в глазах такая глупая нерешительность. Дазай внезапно хватает его за руку, прижимая ладонь к своему паху и чуть вскидывая бедра.

 – Ну? Я долго тебя ждать не собираюсь. Шевелись.

 Он в очередной раз колеблется, не зная, стоит ли ему потом отползти в сторону, но пристальный взгляд Дазая понимает четко и не двигается с места; чуть подается вперед, упираясь коленями в деревянное покрытие и нависая над Дазаем, заводит руку меж ног, предварительно облизав свои пальцы. Дазай чуть приподнимается на локтях, проводя языком по его губам, а затем ловя ртом все сдавленные стоны, пока Рюноскэ пытается растянуть себя. Тут он его не торопит, скорее даже наслаждается тем, что вынудил это делать именно так, обильно слюнявит его рот, и Акутагава собирает излишки, снова и снова проникая в себя пальцами глубже. Дазай забирается рукой себе под юката, под которым ничего нет – он и без того устал сегодня подыхать от жары, и сжимает свой член, не отводя глаза от сосредоточенного лица юноши над ним, вылавливая признаки все сильнее нарастающего возбуждения.

 – Бери в рот, – чуть слышно шепчет Дазай, и Рюноскэ немного неуклюже отползает назад, обхватывая влажными губами головку члена, проходясь по ней щекотно языком. Руки от себя так и не убирает – по-прежнему все еще туго. Дазай на самом деле не так уж часто брал его, а за месяцы пребывания в дурке нерешительный ученик так вообще отвык, но сегодня вечером Осаму больно хотелось ощутить, как он будет погружаться в нечто тугое и горячее. И дело было вовсе не в том, что таким образом он пытался компенсировать невозможность сделать то же самое с Чуей, он даже не пытался представить его, по сути, сейчас было неважно – ему просто хотелось кем-то владеть, и его помощник идеально подходил на эту роль, не говоря уже о том, что удовольствие явно получат оба, он в этом плане никогда того не обделял – самому ведь нравилось.

 И все же, пока его член упирается в щеку Рюноскэ, в голове проскальзывают мысли о том, как бы это делал Чуя. После поцелуев с ним Дазай уже и не сомневался, что того вполне привлекают мужчины, или же вообще только мужчины, ну а сцена с Рембо была так вообще крайне красноречивой, и Осаму уверен, что Чуя бы точно прямо там отсосал этому французу, если бы его не остановили.

 Эти мысли ускользают рваными, когда Дазай ощущает, что Акутагава таки все же демонстрирует недурную сноровку, и в собственной груди бьются стоны – Дазай гладит его по волосам, чуть сильнее давя на голову, но и не грубо, хотя порой вдавливал так, что тот начинал задыхаться, а из глаз капали слезы, но сейчас он позволил ему делать все в своем темпе, разве что заставил оторваться, когда почувствовал, что может кончить слишком рано. Рюноскэ чуть выпрямляется, с его губ капает слюна, он тяжело дышит и весь красный, что кажется странным, учитывая обычную серость его лица, и он завороженно смотрит на Дазая, который тянет к нему руку, чтобы раздвинуть полы юката, оставив при этом пояс завязанным, но съехавшим чуть выше. Осаму самому хочется взять в рот чужой член, но он сделает это позже, и снова манит к себе Рюноскэ, и тот уже более не колеблется.

 Насаживается он аккуратно, пытаясь зачем-то скрыть болезненные ощущения, что Дазай все же легко читает по зажмуренным глазам и напряженной нижней челюсти, сам он начинает дышать тяжелее, позволяя себе провалиться в приятное ощущение того, как ствол плотно обхватывают горячие ткани. Чуть даже кривится – слишком чувствительно, но в этом тоже есть какая-то своя искра, и он слабо обхватывает член Акутагавы рукой, проводя по головке подушечками пальцев, собирая мелкие капли, а затем слизывая их. Чуть поворачивает голову набок – черт, ему кажется, что даже без башки тануки наблюдает за ними. Долбанный извращенец.

 Рюноскэ пытается пробовать двигаться и опускается чуть ниже, шипя сквозь зубы, а Дазай думает о том, хотел бы он, чтобы Чуя увидел его сейчас. Так и не определяется. Разве что мельком всплывает мысль о том, что он был бы не прочь, если бы этот Рембо увидел, как человек, которого он впервые узрел этим утром, трахает его помощника, Дазай даже в доли секунд детально представил это, ощущая, как это было бы соблазнительно – иметь Чую, когда он стоит на коленях, упираясь головой в футон, но в этот же момент Рюноскэ начинает двигаться активнее, и это тут же выносит на этот раз в очень даже приятную реальность.

 Дазай забирается руками под юката, обхватывая его за ягодицы, и все же частично сам контролирует его движения, но, как только замечает, что Акутагава начинает окончательно теряться от ощущений, дает ему возможность все делать самому, тем более что и без того начало крышу сносить. Рюноскэ, поначалу явно стесняясь своих стонов, уже перестает ими давиться, забыв о том, что в этом доме они не одни. Девочки-служанки жили отдельно в дальнем небольшом домике и приходили на хозяйскую территорию обычно, только если их посылала Ичиё-тян, но слышимость тут все же была хорошая. Впрочем, им давно пора привыкнуть.

 Прежде чем Акутагава успевает кончить, Дазай резко меняет положение, опрокинув его на спину, и вбивается несколькими сильными толчками, вырывая сдавленные из-за сбитого дыхания крики; он обхватывает член Акутагавы рукой, чувствуя, как вязкое тепло обволакивает пальцы, которыми затем начинает чертить на его груди несуществующие иероглифы, оставляя белесые следы. Сам же он тоже кончает ему на живот и точно так же размазывает сперму, словно пишет на его теле какую-то повесть на придуманном только что языке из несуществующих знаков. Рюноскэ смотрит заворожено, дыша через рот, и Дазай склоняется, чтобы поцеловать его.

 – Как ты думаешь, это станет потом для тебя грустными воспоминаниями? – спрашивает он, скапливая во рту слюну и отправляя в другой послушно распахнутый рот.

 – Я не хочу этого только в воспоминаниях, – Рюноскэ даже не сразу понимает, что говорит это вслух. – Вы прекрасны, Дазай-сенсей, – этим он явно решает добить сам себя, а тот улыбается, наслаждаясь тем, что с ним делает: целует в веки, целует снова в губы, распахивая юката и потираясь своим животом о живот, что дрожит, а затем отползает назад.

 Хочется немного просто вкусить этот момент расслабления, и Дазай не сразу заставляет себя сокращать мышцы. На улице слишком жарко, а он тварь довольно ленивая, размеренная в такую погоду, шевелится медленно, позволяя растекаться отголоскам удовольствия по своему телу.

 Акутагава явно не ожидает, что к нему потянутся снова, он тоже балансировал где-то на грани липкой летней дремоты, но затем Рюноскэ находит в себе силы привстать на локтях и наблюдать, как Осаму берет в рот его расслабленный член. Дазай уже даже не обращает внимания на этот свой фетиш, когда ему хочется пососать именно после того, как Акутагава кончает. В этой податливости есть что-то, и он снова невольно забредает в мысли о том, как бы это было с Чуей. Думает о том, как Рембо имеет Чую и зачем-то представляет себя им. Видел его всего-ничего, но как-то легко входит в его шкуру, представляя, что его язык – язык Рембо, и постепенно это член Чуи твердеет сильнее во рту, но затем это ощущение пропадает, и Дазай даже этому рад, потому что его передергивает, он даже выпускает орган изо рта. Акутагава, который начал в забывчивости ерошить ему волосы, принимает это за попытку схватить больше воздуха, они и так оба дышат тяжело, а тела мокрые – вечерний зной все еще дает о себе знать. Дазай в самом деле вдыхает, и вдруг понимает для себя одну простую вещь: он не хочет представлять, как он будет иметь Чую здесь, в этом доме, в этом саду, в доме Рембо, на веранде или на тех ступеньках, где он его целовал – фантазия его слишком тонкая субстанция, способная на все, и он просто не хочет предвосхищать ощущения, которых определенно решил добиться.

 Дазай нетороплив, наслаждается – Акутагава кончает во второй раз, заслуженно получив свою награду. Дазай никогда не отстраняется, слизывает все, проводит языком по губам, а потом откидывается на спину, водя рукой по груди. Если так подумать, уже ради этого стоило взять этого странного парня к себе. Дазай ни в коем случае не рассматривал его как игрушку, бесплатную шлюху, на которой можно оторваться, бесил дико местами, но ему в то же время – что странно – нравилось пользоваться тем, что Рюноскэ так робок. Возможно, когда он, наконец, победит в себе это, то у Дазая пропадет интерес, но и он сам, как он надеялся, более ему не нужен будет.

 – Не удивляйся, – вдруг произносит Дазай, совершенно непривычным тоном, расслабленным, легким, – но я был бы не против чего-нибудь поесть.

 Акутагава еще толком не пришел в себя, поэтому не сразу реагирует на его фразу.

 – А? Поесть? Я прикажу Ичиё-тян что-нибудь принести вам, – еле-еле пытается встать, не зная, какое действие совершить прежде всего, коленями прижал полы юката к полу, из-за чего не сразу смог запахнуться – его до сих пор потряхивает и видно, что он бы с радостью еще тут просто повалялся.

 – Ко мне присоединишься? – спрашивая это, Дазай смотрит в дом, где видит тень Сибата-доно, что грустно наблюдает за ним. Пытается сморгнуть, но выдуманный собственным сознанием призрак исчезает не сразу.

 – Мне надо поработать, Дазай-сенсей. С вашими же документами, – в этот раз Рюноскэ даже не мямлит, хотя обычно боится в чем-то ему отказывать, и Осаму лишь отмахивается, мол, я сам тебя на это подписал, так что как хочешь.

 На самом деле он даже рад, что есть кто-то, кто способен разбираться с его делами, а то сам бы он точно сдох от остановки сердца, когда его постиг бы ужас того, что придется возиться со всем самому. Способностей хватало, даже бывали порывы, как вот прошлой ночью, когда себя надо было чем-то занять, но сейчас лень победила, да и тело было слишком расслабленно. А вот его ученик явно просто нашел повод сбежать подальше и в одиночестве посмаковать все то, что с ним вытворял сенсей.

 Этой ночью Дазай не решился снова истязать себя отсутствием полноценного сна. Он отредактировал кое-что из своих работ, поедая параллельно кусочки рыбы, что тащил с блюда не глядя, сделал пометки для Акутагавы, что надо переписать, а что уже можно отправлять на печать; снова перебрал часть корреспонденции, прогулялся даже в сад, когда совсем стемнело; помедитировал мысленно возле пруда, слушая, как там плещутся карпики, представляя их страшными зубастыми чудовищами, которые раздирают его на части или просто откусывают ногу или руку, бросив его умирать от потери крови и болевого шока. Нет, такой вид смерти не вдохновлял, и Дазаю оставалось лишь принять ванную и развалиться на футоне во влажном юката, чтобы не было так жарко.

 Естественно, что грядущим днем, зная о том, что Артюр Рембо собирается временно по делам покинуть Йокогаму, Дазай намеревался усилить свой натиск на Накахару, но с самого утра его планы ожидал провал. Сначала в его доме появился тот самый Хориэ-сан, который определенно был не в духе, а его слава требовала новой подпитки. Дазай был крайне спокоен, когда выслушивал негодования относительно того, как он мог на такой длительный срок загреметь в больницу и не подумать о других людях. Это же эгоизм! Вот тут уж Осаму точно не нуждался в пояснениях. Потому что лучше многих знал, что самоубийства – всегда эгоизм, но оправдываться даже не пытался и вообще реагировал мало, просто в итоге сунув этому идиоту под нос отредактированную рукопись, а тому и не надо было больше, чтобы начать излучать радость того, что он снова сможет потешить свое эго. Люди так забавны. Дазай, правда, не отдал ему текст сразу, необходимо было, чтобы Рюноскэ снял с него копию, а потом уже рукопись доставят домой к Хориэ-сану. Он всегда скрежетал на это правило зубами, но деньги вперед – на том и распрощались.

 Дазай не успел и опомниться, как к нему нагрянул еще один гость. Хироцу-сан. Именно ему Осаму отправлял короткие рассказы для публикации под чужими именами, которые тот сам и выдумывал, когда отдавал рассказ для печати. Давно его не видел. На вид ему так лет пятьдесят, смотрится импозантно, обмотанный легким шарфом, словно богема какая, но он ни капли не выпендривается, ему идет; Дазай мельком знал, что тот был участником военных действий, сильно подорвал здоровье, рано оставил службу, а чтобы как-то прокормить себя и вроде как имеющуюся семью, решился сначала заниматься редактированием текстов, а потом даже нашел постоянную работу в качестве помощника редактора.

 Вообще-то, если быть честным, приход этого человека сильно озадачил. Дазай, конечно, особо не проявил внешне своего удивления, но заранее насторожился. Обычно Хироцу-сан лично являлся после того, как Дазай отправлял ему послание о том, что рукописи готовы, и он может их забрать, а тут – еще было рано для этого. И все же он не мог не пригласить его в дом, где они расположились в большой комнате на подушечках возле столика, где Ичиё-тян расставила для них холодные напитки, а затем незаметно скрылась. Дазай не сразу начал слушать, что говорил его гость: никак не мог выкинуть из головы очередное видение, когда мелкие цветочки на кимоно Ичиё-тян внезапно начали моргать. Открыли свои мерзкие глазенки, вытаращились на него и захлопнулись. И так несколько раз. Выглядело настолько мерзко, что Дазай ощутил неприятное давление в горле. Всякая дрянь ему мерещилась, словно он опиума какого обкурился, но это было реально чем-то мерзким. Надо будет сказать девушке, чтобы больше это не надевала.

 – Так что вы про журнал говорили? – Осаму все же уловил часть слов, но все равно пришлось переспрашивать.

 – Так вот, Дазай-сан, у меня наконец-то появились ресурсы для выпуска своего журнала. И я сейчас пытаюсь собрать единомышленников. Ко мне уже присоединилось несколько людей. Мы хотим работать независимо, печатать то, что нам по душе, не вырезая ничего из текстов, не портя их цензурой или чем-то еще. Дазай-сан, вы же знаете, что порой не на все ваши тексты я получаю разрешение. Они частенько несколько пугают.

 – Однако редактор соглашается, – Дазай шнырял взглядом по стенам, теперь ему мерещилось, что мелкие мерзкие глазки следят за ним отовсюду. Паранойя какая-то. Он схватил стакан, откуда из кувшина плеснул себе холодной пока еще воды. Наверно, это жара так дурно на него стала действовать. – Я видел в недавнем номере рассказ про куклу каракури, а он весьма кровавый.

 – Ну, читателя тоже приходится чем-то завлекать и небольшой шок не повредит, тем более рассказ в самом деле очень понравился редактору. Однако я знаю, что вы пишете еще куда более захватывающие вещи, которые мы не сможем представить для столь широкой обыденной публики. И, Дазай-сан, вы не думали все же начать писать под своим именем?

 Под своим. Нет. Дазай уж точно не нуждался в славе или чем-то подобном. Он смотрел пустым взглядом на пришедшего к нему мужчину, размышляя, как бы так помягче его послать, потому что Дазаю было откровенно похуй на всякого рода свободу творчества и тому подобное. Он вновь и вновь хотел объяснять, что пишет не ради того, чтобы внести свою никому нахрен не нужную лепту в литературу, а чтобы не спятить окончательно от того, что в его голове! Вот он уже сейчас мысленно продумывает жуткий рассказ в детективно-мистическом жанре с этими ебаными глазками, что примерещились ему. И у него точно найдется заказчик на подобное, нежели он будет отдавать свои писульки для какого-то дешевенького никому неизвестного, зато независимого, журнала. Дазай не был помешан на роскоши, деньгах, но жрать и спать все же желал комфортно просто хотя бы ради того, чтобы хоть это не напрягало его в жизни, в отличие от той дряни, что порой мерещится. Может, однажды он от всего от этого откажется, бросит этот дом и пойдет побираться где-нибудь на улицах Йокогамы, сядет на землю и будет нести какую-нибудь херотень, распугивая всех вокруг, но не сейчас, тем более, когда у него внутри хоть что-то зашевелилось после выхода из лечебницы.

 Все это быстро прокрутилось в голове, но вслух он произнес:

 – Мне надо подумать, Хироцу-сан. Единственное, что я точно скажу: нет, писать под своим именем я ничего не буду. Вам и без того известно, что часть моего заработка как раз и составляет моя анонимность.

 – Я понимаю, – кажется, он быстро смекает, что Дазай едва ли согласится, но явно посчитал, что попытка – не пытка.

 И тут вдруг осенило:

 – У меня есть предложение! Всем же надо с чего-то начинать! Акутагава-кун!

 Вопль, спугнувший с глаз Дазая призрак Сибата-доно, явно должно было быть слышно в любой точке дома и за его пределами. Дазай при желании с его мягкими выразительными интонациями в голосе мог быть очень громким, и Рюноскэ в самом деле не заставил себя ждать. Примчался откуда-то, одетый в брюки и рубашку, которую, судя по пуговицам, застегивал в процессе бега на зов, да не угадал со всеми отверстиями для пуговиц.

 – Слушаю, Дазай-сенсей? – при этом он учтиво поклонился гостю – в таком его виде смотрелось забавно.

 – Хироцу-сан, вы же знакомы? Мой протеже, Акутагава Рюноскэ-кун. При желании может выдать из себя вполне стоящие вещи. Я считаю, ему пора уже ступить на этот тернистый путь и начать выходить со своим творчеством в люди. В крупные журналы ему лезть еще рано, – а вот тут Дазай лукавил, вполне можно было, он уж точно знал, что тексты этого мальчика уже сейчас способны зацепить интерес, но не хотел пока сразу дать ему ощутить в полной мере, что он может, а то перестанет еще стараться, надо проверить его реакцию, – а вот для вашей идеи, Хироцу-сан, он вполне сойдет. Да и точно не потребует с вас больших гонораров, учитывая, что вы явно первое время будете работать только ради самой идеи, верно?

 Наверно, он звучал слишком прямолинейно, что ему никто сразу не ответил, переваривая поток слов. Акутагава вообще не понимал, что происходит, а гость слегка охренел от такого откровенного намека на то, что его затея провальна в плане прибыли.

 – Сенсей, я не совсем понял…

 – Акутагава-кун, Хироцу-сан собирается открыть свой собственный журнал, я решил, что ты станешь тем, кто поддержит его начинание, отдашь ему свои чистовики, дабы еще больше наполнить этот мир литературой! – сейчас всех должно было сдуть от этого пафоса! Дазай старался!

 – Дазай-сан, это на самом деле неплохая мысль, – мужчина терялся, кажется, он в самом деле был не против, и пусть это не то, на что он рассчитывал, приходя в этот дом, но, не поспорить, уже был рад тому, что уйдет хоть с чем-то. – Разве только я не знаком с тем, что пишет ваш помощник…

 – А разве моих рекомендаций не будет достаточно? – перебил Дазай. – Моему вкусу вы доверяете?

 – Несомненно!

 – Прекрасно. Хотя я понимаю, что вам тоже не хочется получить кота в мешке, Акутагава-кун, принеси, пожалуйста, тот черновик, что мы с тобой смотрели вчера последним, пусть Хироцу-сан почитает, – Дазай вынул из-за пояса юката веер и принялся им обмахиваться. Господи, еще немного и он пойдет лично красть те чертовы холодильные установки из ресторана, где работал Чуя. Сдохнуть можно от такой духоты! Он бы вообще свалил куда-нибудь в лес, в горы, если бы не необходимость работать и следить за своим здоровьем. Кстати, Мори-сенсей! Черт, он же все еще под его наблюдением, надо вспомнить, когда зайти-то к нему необходимо...

 – Вы уверены, Дазай-сан?

 Вот прибить хочется! Вслух ничего не было сказано, но по глазам Рюноскэ уловил, что зря это спросил и тут же метнулся к себе.

 – У вас тут еще ничего, – гость тоже принялся обмахиваться своим веером. – В городе вообще дышать нечем.

 – Не говорите, что вы лишь ради меня тащились сюда из Токио.

 – Я вас ценю, Дазай-сан, но не только ради вас, – хмыкнул тот довольно добродушно. – В Йокогаме есть еще несколько человек, с кем я бы хотел увидеться и переговорить, поэтому я даже решил остаться здесь на пару дней, снял комнату в доме одной пожилой вдовы. Ее дом немного похож на ваш, правда, поменьше, но довольно уютно. Кроме того, утром я заезжал забрать еще кое-какие рукописи, переводы. Вы увлекаетесь поэзией?

 – Японской?

 – Вообще.

 – Не особо, – Дазай мнется. – Туда мне путь заказан.

 – Значит, наверно, не оцените, – Хироцу-сан, однако, все равно лезет в свою сумку, откуда достает листы. – Редактор наш сам этим занимался, но попросил меня тоже поучаствовать. Я еще не успел толком ознакомиться, обычно все это приходит с посыльным, но я ради собственных интересов, раз уж оказался в Йокогаме, решил забрать тексты у переводчика лично, мало ли, такие знакомства не повредят. Сами понимаете. Хотите посмотреть? Это переводы французской поэзии на японский.

 Дазай без особого интереса вытянулся, чтобы взглянуть на выложенные на стол листы, что подрагивали от резких взмахов его веера. Он нисколько не лукавил, говоря, что не увлекается поэзией ни в каком виде. Были на то причины. Тем более все эти иностранные веяния его вообще никак не задевали. Он пробегался глазами по строчкам, улавливая чисто как человек все же пишущий, что написано, точнее переведено, это было довольно занятно и даже красиво, но он мало все же мог что оценить, не зная, насколько это было точно к оригиналу, который сюда тоже прилагался, между прочим, а в остальном струны его суицидальной души это мало задевало.

 Пока он не заметил подпись в углу страницы с переводом. Вот тут-то его швырнуло приятно сначала в жар, а затем в холод.

 – Это имя переводчика?

 – А, да. Мы искали кого-то в Токийской школе иностранных языков, но еще раньше мне посоветовали обратиться к нему. Знаете, увиденные мною рекомендации сотрудника французского консульства многого стоят.

 Еще бы. Дазай даже не знал, как ему правильно реагировать. Рекомендации. Он даже представлял, как Накахара их заработал. Ртом и своей задницей. В общем-то, Осаму и сам не знал, что его так удивило. Этот лисенок, и так уже понятно было, владел языком, но все-таки Дазай не ожидал, что такое хамло, пусть и жутко привлекательное, будет внезапно заниматься переводами французской поэзии. Ну вот он и разгадал еще одну его тайну. Хироцу-сан, вы жутко удачно сегодня завалили, Дазай даже на миг задумался о том, что пожертвует какой-нибудь свой рассказа для нового журнала.

 Когда вернулся Акутагава со своими рукописями, Дазай все еще пребывал в своих мыслях, посвященных исключительно рыжим волосам, да поглядывал теперь с куда большим интересом на листы с переводом. У него было время помедитировать незаметно над ними, пока Хироцу-сан знакомился с черновиками Рюноскэ, которого отправили дальше заниматься делами, что он в спешке бросил, – Дазай даже толком не услышал, куда и зачем он собрался выйти. Интересно, Рембо уже успел свалить в Токио, может стоит уже нагрянуть и напомнить Чуе о себе, а то он явно там успел расслабиться. Наверно, расслаблялся всю ночь, раздвигая ноги и подставляясь под чужие прикосновения. Ох, бля, в такую жару только о подобном и думать, но Дазай пошел еще дальше, закинув в голову мысль о том, а рискнул бы он сам отдать свою задницу на растерзание этому дикому лисенку? Как бы он сам к этому отнесся? Вот уж понесло. Честно говоря, Акутагаву он бы в таком случае и близко бы к себе не подпустил, не говоря уже о том, что у того и решимости бы не хватило, а вот Чуя… Черт, кровь в голове начала на глаза давить от этих мыслей. Лучше уж представлять, как обнаженный Рембо со своими струящимися волосами, что липнут к его влажной спине, берет Чую где-нибудь прямо на полу, почти что насилует. Дазая это видение воодушевляло мало, но зато он уже знал, куда можно запихнуть все промелькнувшие перед глазами детали сцены, есть у него один рассказик. Будет эффектно.

 – Ваш протеже явно не обделен талантом, – в итоге заговорил Хироцу-сан, доставая платок из внутреннего кармана пиджака и промокая лоб, убирая в сторону налипшие волосы. – Где вы вообще его взяли?

 – Да сам он откуда-то взялся, – пожал плечами Дазай, будто ничего в этом не было необычного; почему-то он решил, что лучше не стоит никому знать то, как он вообще на самом деле столкнулся с этим мальчиком несколько лет назад, когда хозяин книжного магазина, откуда этот мальчишка спер книгу и даже не ради денег, а чисто ради того, чтобы ее прочесть, не имея возможности заплатить, едва не разбил ему голову о стену этого самого магазина. Быть может, Акутагава до сих пор считает, что Дазай, заплативший за книгу, на которую даже не взглянул, проявил к нему доброту, но тот на самом деле просто избавлялся от денег по пути, собираясь утопиться в ближайшем канале. Он после особо не вникал, как в дальнейшем тот выследил его, как прознал о том, что это именно он автор тех вещей, что другие люди выдают за свои, но итог один – Акутагава оказался в его доме и даже получал неплохие по некоторым меркам деньги. Кажется, что-то он отдавал сестре, Дазай видел ее пару раз, но стеснительная девушка не торопилась с ним близко знакомиться.

 – Глупо будет не воспользоваться возможностью. Особенно, если публике это понравится, и это станет популярным. К сожалению, пока что мало набирается материала, – посетовал Хироцу-сан. – Вы думаете, почему я завожу сейчас даже знакомства с переводчиками? У меня есть права на публикации целых поэтических циклов, но некому их перевести с того же французского. Переводчики и так не особо много получают, а за еще меньшую цену, которую я пока могу предложить, вообще не найдется тех, кто захочет возиться с объемами текстов.

 Дазай размышлял пару секунд.

 – Хироцу-сан, у меня есть к вам небольшое деловое предложение.

 – Да? – тот почему-то насторожился, он вообще изначально относился к Дазаю с вдумчивой аккуратностью уже просто из-за того странной манеры распоряжаться своим творчеством, поэтому и сейчас приготовился к чему-то такому.

 – Я отдам вам Акутагаву-куна в распоряжение, а ваша задача будет заключаться в том, чтобы привлечь внимание к тому, что он пишет, и я хочу, чтобы хотя бы парочка его рассказов появились не только в вашем журнале, кстати, как он называться будет?

 – Фумидзуки.

 – О, ну да, поэтично, – хмыкнул Дазай, – прям на руку. Так вот, я хочу, чтобы Акутагава-кун на своей шкурке ощутил, что значит критика, и не моя, а со стороны, от посторонних.

 – Дазай-сан, боюсь заниматься вашим протеже это не…

 – Я не договорил, – вроде и прозвучало без угрозы, но Хироцу-сан тут же замер. – Взамен я готов сам для вас оплатить услуги переводчика. Вот этого, – он ткнул пальцем в тексты, что так и лежали на столе. – Правда, тут еще один тонкий момент: было бы неплохо, если бы я еще и сам для него выступил в качестве заказчика без претензий на ваш журнал, разумеется, что-то вроде посредника, если уж точнее выражаться.

 – Дазай-сан, вы сейчас меня очень удивили, даже не знаю и не понимаю…

 – Я заплачу, сколько он попросит, договоритесь с ним. И оставьте мне тексты, которые хотите дать ему на перевод. Я сам с ним все обсужу. С учетом ваших интересов, естественно. Стоимость его работы меня не волнует.

 – Дазай-сан, – мужчина сидел, замерев и уперевшись ладонями в столик, – я даже…

 – Да ладно, можете открыто выразить восторг!

 – Я не об этом, Дазай-сан, – хотя уголки губ его дернулись – явно был готов плясать от такого предложения. – У вас какой-то личный интерес?

 – Типа того, – он даже особо не видел причины это скрывать, разве что можно просто не пояснять, что весь его интерес таится где-то в районе бедер Накахары, но кого это волнует?

 – На самом деле не вижу ни одной причины вам отказать или где-то не согласиться. Так, с чего бы начать…

 – С работ Акутагавы-куна.

 – Да, я думаю, ему в ближайшее время стоит передать мне свои готовые тексты.

 – Я заставлю его пошевелиться, – Дазай растянулся на татами, стянув со стола кувшин, в котором уже почти растаяли кусочки льда, но все равно прислонил его ко лбу, хоть чуть-чуть остудиться, слишком жарко этим летом.

 – Не сомневаюсь.

 – Если не расплавлюсь окончательно, даже лично что-нибудь нацарапаю для вашего журнала, но не думайте, что это станет чем-то постоянным.

 – Слишком много великодушия за раз, Дазай-сан!

 – Ерунда. Только, Хироцу-сан, – Дазай отнял ото лба кувшин, чуть приподнявшись на локтях – неудобно говорить с человеком, когда его не видишь. – Я хочу вас попросить устроить так, чтобы Накахара-сан пришел сюда, но вы не говорите моего имени.

 – Почему это?

 – Не хочу лишней огласки, – соврал Осаму, даже не собираясь придумывать какую-то более изворотливую отговорку. – Вы же знаете меня. Вы же придумаете что-нибудь?

 – Вы опять хотите, чтобы я врал, Дазай-сан.

 – Будто в первый раз.

 – Ваше предложение, однако, слишком заманчивое, и совесть будет мучить меня не особо долго. Что ж, я постараюсь все организовать. И пришлю вам сюда тексты. Пожалуй, понадобится два-три дня.

 Дазай не стал говорить, что хотел бы, чтобы Накахара чуть ли уже не завтра утром приплясывал возле его ворот, однако его рассудительная часть надавила на все точки, которые работали в основном под воздействием совсем не мозга, и Осаму пришел к соглашению со своими желаниями, не говоря уже о том, что и так понимал, что если продолжит так откровенно нападать на этого лисенка, то он зашипит, цапнет и более никогда не вернется. Надо дать ему время очухаться. Конечно, Дазай хотел воспользоваться моментом, пока Рембо не будет в городе, чуть ли не сегодня собирался снова брать в осаду дом в Яматэ, но родившийся благодаря появлению в его доме внезапного гостя план сейчас казался куда более предпочтительным, кроме того, в здравом уме Чуя бы точно не заявился к нему в жилище. Судя по его поведению, ему для чего-то нужны деньги, так что от работы он отказываться явно не будет, а Дазай не имел ничего против вложить деньги в свой жгучий, словно чертово солнце над Йокогамой, интерес.

 Боже, как чудно!

Chapter Text

Кажется, ему было лет восемь тогда. И, кажется, то была осень. Перед глазами до сих пор бесконечными пейзажами проносились отрывки медленно тлеющей памяти, те леса, что окружали место, где он жил; и до сих пор все еще хранится на коже ощущение тех теплых ветров. Дазай очень хорошо помнил множество троп, по которым бродил в одиночестве или сопровождаемый девушками, что прислуживали в доме отца. Он всегда грозил им, чтобы они держались от него подальше и не мешали, но они лишь звонко смеялись, умилялись ему, шептали, какой он красивый и каким станет, когда вырастет, рядили в красивые шелковые вещи, увешивая амулетами, которые сами же делали, тискали, словно он был дорогой игрушкой, и тогда подобное даже не обижало. Иногда ему удавалось удрать от них подальше, и он прятался, ориентируясь по отголоскам их зова, заранее зная, в какую сторону лучше не идти, чтобы не напороться на них. Это было забавной игрой, и Осаму представлял их лесными духами, от которых ему надо схорониться. У него в голове тогда была целая серия рассказов на эту тему, он даже сейчас их помнил, только пока не знал, какое ныне дать им применение. Потом девушки все же ловили его, целовали в щеки, не выпускали его руки, крепко переплетая пальцы, и шли вместе с ним. Как же они не понимали, что он ведь не просто так отдавался во власть одиночества! В то время Дазай еще не мог в силу возраста полноценно оформлять на бумаге все то, что билось больно в его голове, поэтому и уходил далеко один, чтобы нашептывать все свои истории вслух себе под нос. Затем он набрался смелости это делать и в присутствии своих надсмотрщиц. Они, видимо, находили его странные бормотания забавными и потом даже стали просить рассказать им что-нибудь, и Осаму даже не был против, взяв постепенно в привычку время от времени делиться с ними. Даже некоторые довольно жуткие вещи они воспринимали с восторгом, угощали его чем-нибудь сладким, что запрещали родители, целовали, пару раз даже в губы, что ему тогда не особо понравилось, хотя по его нынешним меркам это выглядело крайне невинно, и даже иногда брали гулять с собой уже с наступлением темноты.

 Однажды Осаму по какой-то причине гулял по тем же тропам вместе с матерью. Почему так случилось, даже сейчас было для него загадкой, потому что эта женщина мало принимала участия в его воспитании, разве что обычно следила за тем, что он должен прилежно относиться к учебе, но в остальном – кто она, значит ли что-то для него, а он для нее – Дазай имел слабое представление. И почему она тогда пошла с ним гулять – он тоже не знал. Да, тогда в самом деле была осень. Ранняя. Осаму помнил, как листва сияла изумрудами, омытыми солнечным светом, период пылающего момидзи только близился, но цветы… Да, он хорошо помнил этот огненный красный цвет. Ликорисы недалеко от их дома цвели буйно, пожаром, и они брели среди них, и мать зачем-то рассказывала ему какую-то грустную легенду о разлученных духах, что заботились об этих цветах. Дазай слушал краем уха: перед глазами среди цветов он видел совершенно иные картины и тогда вслух, забывшись, что с ним не служанки, а хозяйка дома, пробормотал что-то о том, что точно знает, почему эти цветы такого насыщенного красного оттенка. Мать, естественно, откликнулась на ту его фразу, явно полагая, что сын сейчас выдаст какое-нибудь детское умозаключение, в котором будут таиться зачатки философии. А Дазай, по глупости, ответил, что на самом деле духи, о которых идет речь в легенде, отомстили божеству, что наслало на них вечное проклятие разлуки, потому что ни одно чувствующее создание в этом мире не заслуживает одиночества: они сговорились и жестоко убили его, окрасив цветки кровью, что впиталась навечно. Проклятие не пало, но кровь омыла горечь от него.

 Мать тогда с каким-то ужасом спросила, где он этого набрался и уже начала даже угрожать вычислить, кто рассказывает ему такие глупости, но Осаму, опять же по своей детской тогда еще наивности, ляпнул, что ничего такого ему никто не говорил. И он это видит. Прямо сейчас. Он видит этих духов среди покачивающихся на ветру ликорисов, они зовут и улыбаются, они все в крови, они стоят далеко друг от друга, с их зубов капает кровь и где-то там на земле валяются ошметки мяса, а один из них сжимает рассыпающийся череп, и они жаждут друг друга, но так и исчезают, не спуская с него глаз, и Осаму даже не сразу чувствует, как мать ударяет его за все, что он сказал, по лицу.

 Кажется, после этого вблизи их дома более ликорисы не росли. Дазай высадил их в своем саду, как только поселился в этом доме, но сейчас еще им рано было расцветать, но он почему-то весь день думал об этих цветах, пока возился со своими записями. Он думал о разлученных духах, думал об их боли, хотя писал в тот момент совсем о другом и даже не замечал, как часть его ощущений перебирается в текст. Позже перечитывая, он не мог не подивиться собственному чутью – здорово вышло. Пусть и эмоции были совершенно посторонними. Читателю порой не суть важно, откуда что и как попадает в текст. Мастер свяжет все воедино.

 Во второй половине дня летний зной чуть-чуть спал из-за приплывших со стороны залива облаков, но духота по-прежнему не отпускала, и Дазай работал прямо возле пруда, расстелив циновку и время от времени погружая руку в воду, чтобы смочить лоб и шею. Вообще-то он считал себя тварью ленивой, но его внутреннее равновесие так или иначе зависело от того, что он выкидывал лишний мусор из головы, поэтому работать было в его же интересах, если он хотел сохранить рассудок относительно чистым. Сейчас, когда он не принимал те препараты, что прописал ему Мори-сенсей, сдерживать все эти потоки было сложнее, поэтому приходилось пахать. Впрочем, что бы он ни говорил, но сочинительство его увлекало, возможно, поэтому в такую жару он тщательно выписывал иероглифы на бумаге, а не валялся без дела. Лишь время от времени замирал, вслушиваясь в пение цикад – звук словно бы прогонял нечто темное, что вилось возле него частенько. Дазай вскидывал голову, осматривался, моргал, пытаясь прогнать видения, где железные стены были выпачканы следами запекшейся крови, и кто-то в мольбе кричал – Осаму слушал тогда в разы внимательнее, что там пытаются своей песней донести до него цикады… Внушение ли – но отпускало. На самом деле он часто старался запомнить, что видел. Потому что был уверен, что для чего-то ему это пригодится. Несмотря на то, что это жутко драло изнутри когтями.

 Он засиделся. Ноги часто немели из-за того, что он долго мог не менять позу, говорят это плохо, но Дазай просто не замечал, а потом подскакивал, едва ли не падая, чтобы как-то размяться. Вот и сейчас он заставил себя встать. Прошелся один раз вокруг пруда, наблюдая за плещущимися карпами, а затем двинулся по дорожке вдоль забора. Бедная азалия, ей почему-то было особо дурно. Девочки старались все обильно поливать, и все же жара чуть подсушила зеленые листочки. Дазай перешел маленький мостик, под которым протекал ручеек, что впадал в его пруд. Здесь пахло чем-то сладким, цветы – смесь ароматов. Так сладко. Он прислушался. Где-то рядом играли дети и громко напевали: «Кагомэ, кагомэ, пташка в клетке. Когда же, когда же покинешь ты ее? Поздней ночью рассветной». На фразе «Кто же за спиной твоей?» Дазай невольно оборачивается, каждый раз зная, что за его спиной всегда кто-то есть, и этот кто-то даже не пытается от него скрыться. Он повторяет про себя строчки песни, видя, как незнакомое лицо ему обманчиво мягко улыбается, а затем исчезает, успев перед этим сверкнуть своими желтыми глазами. Больно слащаво смотрелось для типичного они. Да и ему никогда не мерещились на самом деле все эти мифические существа. Он видел всегда нечто иное. Дети снова повторяют слова песенки, и в этот момент Дазай слышит, как в ворота его дома стучат. Дурацкий напев тут же вылетает из головы, и он несется обратно к пруду, ожидая, что Рюноскэ впустит гостя, как он с ним и договаривался еще с утра. Совсем немного времени, чтобы нацепить на себя невозмутимый вид, но он внезапно слишком взволнован, и не может сдержать улыбки предвкушения, и обуздать свое внутреннее коварство, что потекло по венам. Он смотрит на текст, который писал, перед тем как встать и размяться, и иероглифы начинают куда-то уплывать, формируя собой совсем иные смыслы и значения, от этого в голове становится больно.

 Естественно, что Накахара легко попался в его незамысловатую ловушку. Ставка была проста, и Дазай заранее знал, что не прогадает, и что он согласится явиться сюда. Хироцу-сан не стал более задавать лишних вопросов и устроил все так, как просили. Оставалось лишь дождаться момента и принять гостя. Он заранее дал наставление Акутагаве, чтобы не смел ляпать при госте, пока будет его провожать к нему, имя хозяина дома, а то тот точно развернется и сбежит. Дазай даже представлял себе эту сцену в разных вариациях, среди которых был даже вариант, как эта бешеная лиса перепрыгивает через высокий забор, лишь бы удрать поскорее.

 По звукам Дазай слышит, что Рюноскэ не проводит гостя в дом, и они идут в обход, сразу к нему, и по отзвукам слов слышно, что он просит Ичиё-тян подать что-нибудь для пришедшего к ним молодого человека. Дазай вовсе не думал о том, чтобы произвести впечатление своим гостеприимством, однако все же надеялся, что в таком случае это убедит Чую хотя бы выслушать его, а не пытаться утопить в пруду, скажем. Дазай повернул голову, глядя на воду. Карпики его завораживали. Рождали в голове всякие мысли. Чудесно просто.

 Осаму ударился в симуляцию бурной деятельности, когда увидел, как из-за угла показался Рюноскэ, за которым следовал Чуя, одетый опять же на европейский манер, из-за чего явно сейчас проклинал всех вокруг, потому что ему, скорее всего, было охуеть как жарко в этом пиджаке, но он приехал к заказчику – решил, видимо, что должен выглядеть солидно. И эта шляпа дурацкая снова! Где он их берет? И на кой черт вообще носить ее в такую жару? Роста себе прибавляет – так не поможет! Ладно, главное, это все вслух раньше времени не ляпнуть, потом оторвется.

 – Сенсей, Накахара-сан прибыл, я проводил его к вам, как вы и просили, – подал голос Рюноскэ, подойдя ближе.

 – Очень приятно, – боже, вы только посмотрите, как эта бестия почтенно кланяется, даже не видя толком, кто именно сидит сейчас у пруда. – Спасибо, что приняли меня, очень надеюсь, что смогу оказаться полезным.

 Дазай разве что не кончает от такого. Осталось еще только слюни подтереть от умиления. Тот, кто воспитывал его, явно хорошо знал свое дело. И самое важное, научил, где это использовать. Можно даже обмануться и подумать, что Чуя вовсе не из тех людей, что при первой встрече могут дать в харю, даже если харя сама нарвалась.

 – Рад, что вы почтили меня своим визитом, Накахара-сан, – у Осаму голос, словно мед течет, и этот мед сейчас бы слизать с этой взмокшей шеи, но Дазай больше опасается на самом деле, как бы его собственная не пострадала от крепкой хватки в попытке придушить его. Но он все еще может безнаказанно наслаждаться моментом, когда Чуя застывает, не разгибаясь, и немного жаль, что не видно, как широко распахнуты его голубые глаза в этот момент, и как он судорожно заглатывает мерзкий застывший воздух, сжимая пальцы на руках, что по-прежнему прижаты к бокам. Дазай, плавясь от удовольствия, хочет его здесь и сейчас. И это не какой-то грязный порыв, вызванный банальной похотью, хотя и такое в его голове вращалось особо часто последние дни. Нет, здесь вдруг схватывает нечто иное, он любуется и не может не улыбнуться еще шире, когда его гость наконец-то выпрямляется и от его вопля бедный Рюноскэ чуть ли не отпрыгивает в сторону.

 – Да ебать, сука, ты! Ты, о бля, да… Что?! О, пиздец, что ты тут делаешь?! – все некогда проявленное столь изящно почтение улетучивается, и Чуя почти похож на злобного шкодливого ребенка, что и есть тот самый они, скрывающийся за спиной, пока поется детская песенка. – О боги, ты, надо было просто убить тебя и закопать в саду, – он обреченно стаскивает с головы шляпу, закрывая ею лицо, словно в тупой надежде, что так его проблема испарится.

 – У вас там красивый сад, но все же предпочитаю традиционный японский. У меня тут дивно, не находишь?

 – Твою мать, что? – Чуя выглядывает из-за шляпы.

 – Я тоже рад встрече, – Дазай весь лучится, явно своим довольством подогревая и без того горячий воздух.

 – Тебя растерзать мало!

 – Дазай-сенсей, может, мне… – Акутагава явно был крайне озадачен реакцией человека, которого ему поручили встретить, хотя теперь вполне догадывался, почему его наставник решил поиграть в конспиратора.

 – Рюноскэ-кун, ты свободен, – спокойно отозвался Дазай. – И даже если услышишь мои душераздирающие вопли, все равно можешь не реагировать.

 – Я тут не собираюсь оставаться, – Чуя тем временем в самом деле собирается быстро ретироваться, но все же замирает.

 – Накахара-сан, а как же заказ? Полагаю, Хироцу-сан отметил сумму, которую я собираюсь заплатить за ваши услуги. Я в полной мере готов сдержать слово.

 Видно, как Чуя тяжело дышит. Рюноскэ все еще не ушел и даже, кажется, будет только рад проводить гостя за ворота, но Дазай не зря упомянул деньги, и он просто выжидает. Еще одно очко в его пользу – Накахара разворачивается, крепко прижимая шляпу к себе, его глаза чуть прикрыты, веки дрожат – пытается победить своих внутренних бесов, и они все же временно идут снова прятаться за баррикады. Дазай мельком глянул на Акутагаву, и тот сразу понял, что ему лучше быстро уйти.

 – Я не укушу, лисенок, иди сюда, – мягко произносит Дазай, не скрывая легкого смеха.

 – Еще одно подобное слово – ты точно труп, – цедит Накахара сквозь зубы, но подходит ближе, замирая возле циновки. Для него хватит места, чтобы сесть, но он точно не готов решиться на подобное.

 – Я все же надеялся, что ты хоть немного соскучился.

 – Да хуй тебе!

 – Не ругайся, в моем доме обитает призрак достопочтенного самурая Сибата-доно, он не потерпит подобного.

 – Блядь, что? – Чуя от удивления вскидывает голову и таращится на Дазая в упор, а тот достает веер из-за пояса юката и начинает быстро обмахиваться. – Ты опять перегрелся, что ли?

 – Нет, сегодня вполне себя неплохо чувствую. Вокруг природа и все такое. Приятно почти что, несмотря на духоту. Но ты правда не ругайся, не надо распугивать домашних.

 Чуя немного неуверенно оглядывается на дом, что чудесно сейчас проглядывался из-за убранных перегородок, а затем снова впивается взглядом в Дазая, что уже вовсю демонстрирует свою радость, особенно сейчас, когда читает на лице Чуи сразу целый каскад эмоций, что кроют друг друга гигантскими волнами.

 – Слишком приличное для тебя место, – бормочет он неуверенно, вконец ощущая себя растерянным.

 – А ты в самом деле мог подумать, будто я обитаю где-то на улице и валяюсь возле городских каналов?

 – Я вообще о тебе ничего не думал и спокойно жил эти несколько дней!

 – Присядь.

 – Иди нахрен.

 – Тогда будет не очень удобно разговаривать, – Дазай чуть подался вбок, чтобы зачерпнуть воду из пруда и брызнуть себе в лицо. Чуя недоверчиво следит за ним, а потом, словно через силу, опускается на колени. Шляпу кладет рядом. Все-таки в ней слишком жарко, и Дазай отчетливо сейчас видит, как потемневшие от влаги рыжие волосы налипли на шею. Хочется коснуться. И тут же всплывает картинка того, как это делает Рембо. Ебать… Самому хочется послать всех нахуй громко, да сдерживается. Хочет спросить об этом французе, но Чуя заговаривает первым:

 – Как ты узнал?

 – Узнал? Разве не очевидно? Хироцу-сан, – Дазай как ни в чем не бывало поправляет бинты на руках.

 – Это я уже и сам понял.

 – Ну а что же дальше мысль не развил? Ему я отправляю свои тексты, что потом попадают в журналы. Мы виделись с ним на днях, правда, приходил он по несколько другому вопросу, который, однако, касается и тебя. Я тогда случайно увидел твои переводы. Об этом ты не рассказывал.

 – Потому что это не твоего ума дела, идиот.

 – Да уж, с тобой пообщаться – сроду не догадаешься, что ты способен переводить поэзию.

 – Заткнись.

 – Некрасиво грубить заказчику.

 – Некрасиво обманывать и приставать к людям, – шипит Чуя. – Ты успел мне тогда всего за сутки выебать весь мозг, а теперь решил продолжить. Давай быстро со всем разберемся, мне еще надо завершить дела дома.

 – Рембо-сан вернулся из Токио?

 – Какое тебе дело?

 – Просто если не вернулся, значит, не так уж ты и занят, – по глазам Дазай видит, что попал в точку, хотя вполне может предположить, что Чую явно не оставили одного без заданий. – Вот, – Дазай вынимает из-под столика тексты, что оставил ему Хироцу-сан. – Мне сказали, сколько примерно стоит такой объем работы, но я готов выслушать и твои условия.

 – Готов выслушать? Правда, умеешь? – дразнится, забавно – Дазай просто любуется. Чуя же притягивает все к себе и начинает перебирать, слегка хмурясь.

 – Ты, видно, совсем уж плохого обо мне мнения.

 – Я не верю в твои благие намерения.

 – Их в самом деле нет, – Осаму то складывает, то раскладывает веер. – Я просто, так сказать, освежевал сразу двух зайцев.

 Чуя отрывается от текстов и пристально смотрит на него.

 – Да-да, один из них ты, чего скрывать. А второе – ну, это не твое дело.

 – Ты оплатишь вдвойне за то, что выносишь мне мозги уже который раз.

 – Сколько скажешь. За тебя готов заплатить.

 – Я не шлюха какая-то, – резко выплевывает Чуя.

 – Вроде как нет, – Дазай ведет по шее сложенным веером, а потом резким движением раскрывает его. – Но Рембо-сан, я так понимаю, платит тебе тоже по удвоенной ставке?

 Чуя быстро улавливает намек и не переворачивает на Дазая столик только лишь потому, что на том покоятся бумаги на перевод. Кажется, сейчас он ведет бой с собственной гордостью, даже не подозревая, что Дазай мысленно обругал себя за то, что не сдержался и ляпнул такое. Он прекрасно умел контролировать то, что нес его язык, но тут вдруг захотелось зацепить Чую. Снова он вернулся к тем ощущениям, что посетили его, когда он увидел их целующимися на веранде. Память четко воспроизвела, как реагировало тело Чуи в тот момент. На самом деле вроде бы все честно. Рембо первый нашел себе красивую игрушку. Но Дазай был почему-то уверен, что имеет на нее больше прав. Вот он сука та еще.

 – Выкинешь еще что-то подобное, – произносит слова чуть ли не через вдох, – макну рожей в этот пруд и не вытащу, пока ты задохнешься, гребаный долбоеб.

 – Мне кажется, я не стою того, чтобы об меня марать руки, Чуя-кун.

 – Еще слово…

 – Непочтенно ты ведешь себя в гостях.

 – Это ты, сука, непочтенно себя ведешь!

 – Пока ты совсем не раскраснелся и не полыхнул тут, предлагаю все же вернуться к делу. Хироцу-сан был очень рад, когда я сказал, что оплачу ему эти переводы. Что скажешь-то?

 – Скажу… – Чуя еще не переключился, поэтому ему понадобилась пауза. Он снова заставил себя успокоиться и схватился за листы, что-то бормоча. – Он мне толком ничего не сказал, что здесь будет. Эти вещи ранее не публиковали, во всяком случае, у нас.

 – По причине?

 – Это эротическая поэзия, – Чуя поднял голову, но взгляд Дазая не поймал, потому что тот уже крайне заинтересовано смотрел на листы.

 – О. Тебя что-то смущает?

 – Да хрен тебе.

 – Хироцу-сан не объяснял мне, что именно хочет отдать тебе, разве что говорил о направлении своего журнала. Свобода и прочее. Это модно. Ну, на таком да, он сможет притянуть к себе публику.

 – Тут помимо прочего есть несколько стихотворений с пометкой, что авторы неизвестны. Может, их и нет, и это какой-нибудь фольклор. Язык на вид устаревший, – Чуя вынул несколько листов, отсортировав их, не замечая, с каким интересом взглянул на него Осаму. – Там сложнее. За это могу попросить дополнительную плату.

 – Тебе правда нравится поэзия? – на полном серьезе спрашивает Дазай.

 – Я просто… – Накахара теряется, он все еще зол и точно не настроен на какую-то откровенность.

 – Я читал те твои переводы. Стихи совсем не мое, но мне показалось, что это было очень красиво.

 – Я всего лишь переводчик. Всего лишь доношу мысли автора и получаю за это деньги, не более.

 – А зачем тебе столько денег? Ресторан, переводы, работа у Рембо-сана. Быстрее и проще ограбить кого-нибудь, раз тебе нужна такая большая сумма.

 – Тебя это вообще никак не касается. Давай быстрее уже все обговорим, и я пойду.

 – Ичиё-тян скоро подаст ужин, не присоединишься? – говорит Дазай так, словно бы и не слышал последней реплики, он поднимается с места и движется вдоль пруда, наблюдая за рыбками кои, вроде как, говорят, что если серьезно заниматься их скрещиванием, можно выводить совершенно разнообразные окрасы спинки и боков. В пруду у Дазая плавали несколько золотистых особей, парочка серебристых, серебристый с черными пятнами, остальные были бело-оранжевыми. И на еще одного он последние дни стал обращать особо пристальное внимание. Весь золотисто-рыжий с черными разводами по бокам. Плещется, задирает серебристых и тут же скрывается. Мелкий бес.

 Дазай особо не слушает, что там такого ругательного в его адрес доносится снова. Голос у Чуи хрипловат, диапазон большой, учитывая, до куда он взлетает в самый пик возмущения, аж по ушам режет, но даже это приятно слушать.

 – Пойдем в дом, – прерывает он его, так и не вникнув во все то, что сейчас было произнесено. – Потом обсудим. Я весь день работал, толком не ел, а мне врач вообще-то предписывал нормально питаться. Он за меня переживает, что иногда становится неудобно, хотя обычно на такое плевать.

 – Блядь, ты вообще меня слушать будешь? – Чуя смотрит с крайней степенью возмущения, нет, скорее, это уже отчаяние. Оно начало проявляться еще в тот момент, когда он понял, в чей дом его занесло, а сейчас можно было читать на его лице все оттенки потерянности, даже особо не приглядываясь.

 Он тоже уже стоит, словно готов в любой момент сорваться с места, и – как фантазировал Дазай – перемахнуть через забор, распугав своим появлением детей, что так и возились где-то там снаружи, играя уже во что-то другое. Осаму приближается ближе, у него на ногах дзори, но даже так он значительно выше своего гостя, что того явно напрягает, но не смущает. Дазай чуть наклоняет голову и негромко спокойно произносит:

 – Идем.

 И направляется в дом, как всегда, не утруждая себя ступенями и сразу забираясь на энгава, где разувается и топает вглубь дома. Чуе просто ничего не остается, кроме как направиться за ним, негромко ругаясь себе под нос.

 Он до последнего упирается и не решается опуститься на пол перед столом, на котором Ичиё-тян, то и дело косясь на гостя, старательно расставляла блюда и приборы при помощи двух своих помощниц. Дазай на самом деле не знал, почему держал в своем доме их всех. За садом приходил ухаживать посторонние люди, ремонтные работы также приходили делать те, кого он нанимал на необходимый период. В подчинении у Ичиё-тян, которая сама-то была еще совсем юной, находилось пять девочек, однако хозяин даже не думал разгонять их, хотя дом не требовал столько прислуги, если говорить об уходе. Может, просто привык, что с детства они всегда вокруг возились, и ему было так комфортно. Это при том, что с тех времен он едва ли сохранил в себе какие-то приятные моменты. Девушки шустро расставили все на столике, дружно поклонились и ретировались, мельком оглядываясь. Они всегда нервно хихикали в присутствии Дазая, хотя тот вел себя с ними крайне благоразумно, держа необходимую для соблюдения приличий дистанцию, не лишая их при этом возможности быть поглощенными его очарованием, а как же! – хотя Чуя, который сейчас также стал объектом их пристального внимания, явно всем своим видом выражал недоумение и считал Дазая теперь еще и совратителем. Ну, совратить разве что он мог самого рыжего лисенка, но тот, кажется, давно вышел из того возраста, когда за это могут осудить.

 – Даже боюсь спросить, зачем тебе тут подобного рода прислуга, – Чуя явно пытается его как-то поддеть, неуверенно берясь за палочки. Кажется, он голоден, но все еще не смирился с мыслью, что придется есть в доме этого гада.

 – Не знаю, привык, – пожимает плечами Дазай, не знает, что еще ответить, хотя понимает, что звучит странно. Он быстро схватывает с блюда несколько кусочков рыбы и начинает поглощать рис. Вкусно готовят, ничего не скажешь.

 – В смысле привык? – Чуя явно ищет какой-то пошлый подтекст, отчасти, может, роет и правильно, но все же не в ту сторону.

 – В доме отца, где я провел детство, было много прислуги. За мной постоянно присматривали служанки. Сестры-братья, за нами за всеми надо было присматривать. Честно говоря, сейчас лица этих людей все смешались.

 Чуя даже не замечает, но Дазай ловит этот момент – как рука его гостя, что до этого немного судорожно сжимала палочки, расслабляется и он наконец-то решается подцепить ими комок риса и отправить в рот. Накахара некоторое время молчит – жует, затем вдруг начинает оглядываться, чуть щуря глаза, не реагируя на то, что Дазай даже не скрывает своих наблюдений, а затем неуверенно снова спрашивает:

 – Дом отца? Где? Не этот?

 – Нет. Это дом одного из родственников, но ныне принадлежит мне, – при этом Дазай намеренно избегает отвечать конкретно на вопрос. Не особо хочется поднимать эту тему.

 – Даже если так, не думал, что писака вроде тебя способен заработать на то, чтобы содержать нечто подобное.

 – Не забывай: мне платят еще и за закрытый рот.

 – Хорошо устроился.

 – А то, – Дазай ловко закидывает еще один кусок рыбы в рот, жмурясь от удовольствия. Чуя все еще сидит зажато, но ест активнее – правда голодный. А еще такое ощущение, будто из него рвутся десятки вопросов, но он не может смириться с мыслью, что с этим гадким человеком, что сначала подставляет его в ресторане, потом выводит из себя весь день, да и еще и обманом тащит к себе домой, можно о чем-то говорить.

 Так и продолжают есть в тишине. От сакэ Накахара отказывается чуть ли не в панике, и Дазая забавляет такая реакция, и он желает докопаться, в чем же дело, смутно перебирая в голове подозрения, часть из которых вызывает даже смех, но сам не отказывается. Сакэ он пьет из масу, расписной набор из которых ему подарил один из заказчиков (чтобы крепче держал зубы сомкнутыми, хотя в таком случае крайне странно дарить нечто, связанное с алкоголем), Чуя косится на него, явно тоже не против, но держится. Дазаю нравится за ним наблюдать. Нравится в нем эта некая растерянность, хотя внешне он выглядит крайне уверенным молодым человеком. Хочется к нему прикоснуться. Хочется оставить здесь у себя. Завернуть в свое юката и положить рядом с собой на футон. Дазай уже даже перестал загоняться на тему того, что вообще для него не совсем нормально так реагировать на мало знакомых людей, но в его голове с Чуей уже возникли десятки историй, одну он даже сегодня днем накидал, и это уже сделало его ближе. Особенно интересно было собирать о нем крупицы информации. Дазай даже будет только рад, если он попытается все скрывать. Все не надо сразу, а то от такой передозировки можно и сыграть в ящик. Впрочем, если уйти в это с головой, то чем не самоубийство? Нет-нет, пока не до этого. Пока он тут – не хочется. Одасаку, что заглядывал к нему буквально вчера всего на полчасика, может быть спокоен: Осаму в самом деле пока не планирует вязать петлю себе на шею, да и это уже не так интересно, надо что-то новое будет потом придумать.

 – Я не собирался тут долго задерживаться, – Чуя кладет палочки на хасиоки, складывая руки на колени. – А мы еще не закончили относительно обсуждения заказа. Я… Я готов работать.

 – Замечательно, – Дазай смотрит на дно масу, где вырезан иероглиф «процветание» и как-то скептически дергает щекой, а затем подымает голову, глядя на то, как Чуя направляется обратно в сад к столику, где остались лежать тексты на перевод.

 Дазай никак не возражает. Он берет в руку токкури, но в последний момент не доливает себе, отпивая то, что осталось, и отправляется в сад. Чуя уже решил не мучиться – он стянул с себя пиджак, видно, что его спина взмокла, и он немного неаккуратно закатал рукава рубашки, развязав галстук и расстегнув верхние пуговицы рубашки. Он хоть понимает, что Дазай от такого зрелища должен испытывать? Тот и почти что счастлив, и в смятении, потому что невольно представляет, как остальные пуговицы расстегивают пальцы Рембо. Вот бляяядь… Он пытается отделаться от этого образа, и вместо этого получает иной, тут же понимая, что его опять вышибло из реальности, потому что резко темнеет, и вокруг какие-то незнакомые здания, слишком высокие, таких он прежде не видел даже в Токио, слишком непривычные, не говоря уже о том, что вокруг разруха и кто-то кричит, словно его убивают. Дороги все в крошку, куски железа, что-то будто гудит, что-то рядом мерцает – из-за этого в висках больно, и он смотрит себе под ноги, видя красные разводы, но это не похоже на кровь, хотя цвет тот же. Будто что-то выжжено. Будто оно живое. Он внезапно понимает, что его видение также захватывает Чую, сидящего на земле, но как-то совсем неестественно, словно его гнет к земле, словно ему больно, и он сжимает собственные запястья, будто пытается в них что-то удержать, и подсознательно понимаешь, что это нечто страшное.

 Вот еще почему порой хочется убиться. Когда Осаму переключает, и он видит вещи, что его серьезно пугают. Он не уверен, что они так и остаются внутри него, он все еще верит, что куски его фантазий где-то материализуются, и всеми силами пытается все это впихнуть в себя обратно, а оно будто бы только сильнее расползается.

 Он тяжело опускается на землю.

 – Эй, ты живой? – Чуя в реальности как ни в чем не бывало поворачивает к нему голову и настороженно смотрит. Дазай расселся прямо посреди дорожки, не мигает и смотрит в одну точку – реально выглядит не совсем адекватно.

 – Да, живой, – отзывается он, все еще пытаясь прогнать из головы красные вспышки. А потом – вроде бы все снова в порядке. Жаркий вечер, солнце ползет к закату, его зеленый сад, Чуя, сидящий возле столика – дивно, но хочется на самом деле пойти и пальнуть себе в висок. Никто не знает, что в его спальне в одном из ящиков хранится пистолет. Заряженный. Рука его точно не дрогнет, если он решится. А там уже только дело за оружием: осечка или дыра в башке.

 – По тебе, конечно, видно, что ты ненормальный, и что тебя надо вернуть в больницу и связать, – хмыкает Чуя. – Но сейчас ты как-то и правда выглядишь больным, в смысле физически.

 Дазай будто бы со злобой смотрит на него. Какой внимательный, надо же.

 – Бывает. Писатели, они же, люди странные. На них в любой момент может ведь накатывать вдохновение. Вот и на меня налетает.

 – Не особо это похоже на вдохновение.

 Дазай уже собирался что-нибудь съязвить, как со стороны дома послышался шум, а затем показались две девушки, что, гремя гэта, довольно проворно, несмотря на то, что обе были упакованы в кимоно, соскочили с энгава на землю, и засеменили в его направлении, что-то визжа. Следом предстал взору мрачный и злобный Акутагава, и Дазай, который все еще не мог отойти от того, что в левом глазу до сих пор мерцали черно-красные пятна, не сразу разобрался, почему его помощник гоняет по дому прислугу.

 – Дазай-сама! Акутагава-кун нас проклял! – он, с трудом вставший, едва не свалился, когда обе вцепились в него, прячась за спину.

 – Я что вам говорил, мелкие пакостницы? – зло явно отступать не собиралось и двигалось к своей цели. – Держаться подальше от моего жилья!

 – Но мы ничего не сделали! Мы просто читали!

 – О, Акутагава-кун, у тебя уже есть, оказывается, поклонники, – Дазай одновременно пытался удержаться на ногах и наконец-то избавиться от бликов в глазу, он так сильно щурил его, что аж слезиться начал. – Это ж чудесно!

 – Сенсей, я приказал им не трогать ничего! Я запрещаю вам всем более заходить!

 – Но мы должны там делать уборку! – заверещала одна, выглядывая из-под руки Дазая. – Так Ичиё-сан велит!

 – А если не будем, то вы зарастете там грязью!

 – Да похрен! – Рюноскэ явно в бешенстве, зато Дазаю весело; краем глаза он видит, как Чуя встает из-за стола и отступает подальше от бешеных обитателей этого дома. – Я вам руки поотрываю, мерзавки, если еще раз увижу, что вы роетесь в моих бумагах!

 – А мы все видели, Акутагава-кун! – Хи-тян, наверно, самая горластая среди этой компании, ей лет пятнадцать всего, миленькая и коварная, как все маленькие женщины, цепляется за Дазая, точно зная, что в обиду не дадут, и продолжает: – Я читала, какие непотребности ты пишешь! Извращенец!

 – Я тебя первой утоплю в этом пруду, Хикари, мелкая дрянь! – Акутагава приближался все ближе, он бы давно их сцапал, если бы не знал, что пока они прячутся за спиной его возлюбленного сенсея, это бесполезно, потому что это происходит уже не первый раз.

 – Если утопишь, то я превращусь в онрё и буду тебя преследовать всю жизнь! Мы с Мааей-тян вдвоем к тебе придет, и смерть твоя будет жуткой! Прям как в том рассказе, что написал Дазай-сама! Тебе отрежут голову!

 Иногда Дазай думал, что лучше не стоит держать дома все изданные его тексты на видном месте, девочки прекрасно знали, кто их автор, и любили почитать, особенно те, что имели довольно жуткое содержание. С другой стороны, он вроде как не нес ответственности за их воспитание и восприятие мира, и он был уверен, что лезли к Акутагаве только потому, что и так прекрасно знали о его тайнах, в этом доме особо ничего и не скрывалось, а им нравилось его побесить.

 – Если не хочешь, чтобы мы что-то видели, так прячь лучше! – почуяв безнаказанность, голос подала и Маая-тян. – Тебе вообще стыдно должно быть, Акутагава-кун, что ты такое пишешь!

 – Да что ты несешь?!

 – Акутагава-кун, – Дазай даже не пытается скрыть веселья, отступая вместе с тянущими его назад девочками, – а что ты там такое пишешь? Я это видел? Дашь посмотреть?

 – Дазай-сенсей, нет, я…

 – Он про вас пишет, Дазай-сама! – Хи-тян сейчас смахивает больше на какую-нибудь хитрую лисицу, нежели на мстительного онрё, чудесный ребенок, Дазай уже как-то описывал подобную героиню для одного рассказа, что передал уже заказчику, девчонка и не знает, но ей бы точно польстило. – Дазай-сама, хотите, я расскажу, что именно он пишет?

 – Я весь во внимании!

 – Хикари, убью! Придушу ночью твоим же оби!

 – А мы спать не будем! – заявляет Маая-тян. – Зайдешь если к нам, то один точно не устоишь!

 – Кто бы мог подумать, что у вас такой боевой настрой, Маая-тян, – рассмеялся Дазай. – Хи-тян, так что он там писал?

 – Сенсей! – Акутагава уже даже не пытался скрыть проблески ужаса на лице.

 – Я не могу такое вслух говорить, – Хикари явно сейчас играла на публику, изображая из себя скромницу, впрочем, таковой она пока и была, ей просто нравилось дразнить.

 – Хорошо, давай так, чтобы никто не слышал, – Дазай садится на колено возле нее, чтобы девочка могла достать до уха – вид у нее жутко довольный, она всегда довольна, когда господин столь почтительно с ней себя ведет, она склонятся ниже к нему, кандзаси в ее волосах раскачиваются, и Дазай мельком в этот момент даже успевает подумать о том, что эта штука, только побогаче украшенная и подороже, шикарно бы смотрелась в волосах Чуи, а затем он лыбится еще шире, слушая, что ему нашептывает, ни капли не смущаясь, Хи-тян, и смотрит в сторону окаменевшего Акутагавы. Ничего нового он для себя не открывает, но факт того, что его ученик в самом деле это записывает и даже не пытается изменить имя, как-то странно колет под ребрами. Такая привязанность – Дазай по-прежнему не знал, что с этим делать, ему это не нужно было, как воздух; отчасти он понимал, что сам притягивает его к себе, в таком случае он уже давно опоздал с сожалениями.

 – А еще, Дазай-сама, – Маая-тян явно тоже вконец осмелела и, хватаясь за его плечо, чуть склоняется, – пока вас не было, я сама видела, что он делал один у себя, когда считал, что никто не видит!

 – Я запру вас обеих в самой дальней и темной комнате, без еды будете сидеть, и Ичиё не позволю вас выпустить! – Акутагава начинает угрожающе приближаться, и на самом деле это не пустая угроза. Если девушки провинились, он мог сам определять наказания, и Дазай вмешивался только в случае, если сам становился свидетелем, разве что предупреждал, чтобы не злоупотреблял рукоприкладством.

 – А вот и не посмеешь! – Хи-тян высовывает свой розовый язычок, чем еще больше бесит грозную тень, что надвигается на нее.

 – Дазай-сама, это правда! – Маая-тян уже даже не пытается понизить голос до шепота. – Я слышала! И Мицуко-тян тоже слышала, чем он там занимался. Ай, так стыдно! – она хватается за щеки, но ее прям душат слова, они рвутся наружу. – Он постоянно зовет вас, Дазай-сама! И это даже не во сне!

 Дазай с интересом смотрит на тучу, что приближается к ним. О боже. Рюноскэ, неужели тебе не хватает в реальности того, о чем ты потом снова и снова фантазируешь? Или только в своих мечтах ты можешь отпустить себя, разрешить себе все?

 – А пока вас не было, Дазай-сама, мы несколько раз видели, как в вашей спальне Акутагава-кун…

 Ну, после этого ни у Хи-тян, ни у Мааи-тян точно не было шанса остаться безнаказанными. Акутагава достиг того уровня закипания, когда готов был убивать, несмотря на все преграды, и он метнулся на девчонок, которые тут же с визгом бросились спасаться: при этом Хи-тян оказалась более ловкой, кругом оббежав Осаму, так чтобы ее не успели схватить, а Маая-тян рванула дальше, где попыталась скрыться за первое попавшееся укрытие. На свою беду им оказался Накахара, который все это время, слегка охреневая, наблюдал за сценой, подумывая под шумок свалить, но так и не успел выбрать подходящий момент. Маая влетела в него со всего размаха, и если в этот момент Чуя еще был способен удержаться на ногах и даже не дать девочке упасть, то вот дальше он не был готов к тому, что вокруг него начнут с визгами и воплями скакать домочадцы человека, который и без того ему уже успел подпортить нервный фон. Дазай даже не успел приблизиться к ним и отодрать вцепившуюся в чужую рубашку Мааю-тян в попытке спастись от взбешенного Акутагавы, так как на нем самом повисла визжащая и переживающая за подругу Хи-тян, а потом уже было поздно. В заключении можно просто сказать, что Накахара стал всего лишь невольной жертвой. И тут даже Дазай ни в чем не был виноват, разве только в том, что больно мягко относился к прислуживающим в его доме девушкам, но их милота не давала ему вести себя иначе, да и кто скажет, что были гарантии того, что в ином бы случае Чуя, который смог отцепить от себя Мааю-тян, но не рассчитавший, что, когда девочка рванет дальше, он попадет под руку метнувшегося за ней Акутагавы, не окажется после этого силой земного притяжения прямо в пруду с карпами. На самом деле это все произошло слишком быстро, и Дазай не сразу и осознал, что случилось.

 Вот тут-то мир и застыл наконец-то в пределах этого сумасшедшего дома. Акутагава, который быстрее всех просек, что натворил, в ужасе замер, так и не добравшись до своей цели, что отпрыгала от него на почтительное расстояние и теперь тоже в испуге озиралась, не зная, от кого точно прилетит наказание. Дазай, словно заторможенный какой, таращился на пруд, тупо моргая, даже не чувствуя, как перепуганная Хи-тян вдавливает ему в плечо сквозь ткань свои ноготки – так и не отцепилась. Сама же случайная жертва еще не успела оценить всей прелести ситуации и обалдело озиралась по сторонам, сидя в воде так, что торчали голова и плечи и согнутые колени. Единственная какая-никакая мысль: блядь, кажется, будет болеть копчик.

 – Карпики! – вдруг опомнился Дазай, хватая Хи-тян чуть ли не подмышку, потому что просто некогда ее отцеплять, и приближаясь к пруду. – Ты рыбок моих не раздавил?!

 – Ебать, ты в своем уме?! – кажется, еще немного, и Чуя просто начнет рыдать в истерике – до него наконец-то доходит, какая херня с ним приключилась, и он уже готов начать выносить смертные приговоры.

 – Ты их распугал! Так, надо срочно пересчитать, проверь, никого там не придавил?

 – Дазай-сама, мне серебристых будет жалко!

 – А мне того золотистого! – Маая-тян, забыв уже о том, что угроза еще не миновала, несется вокруг пруда, чтобы проверить наличие рыб во взбаламученной воде.

 – Блядь, вы совсем ебнулись тут, что ли?! – Чуя резко поднимается, и Дазай на секунду завидует ему – освежился. – Какого хера, твою же мать?!

 – Сенсей! – Акутагава перешагивает порог ужаса и переходит к стадии осознания своей никчемности, сейчас начнется период самобичевания в духе «я готов понести наказание!», но Дазай слишком ленив, чтобы колошматить его палкой, а вот выебать, чего уж тут, в одно место и без этого может, но вся проблема в том, что Рюноскэ даже не представляет, какую службу ему сослужил, а Осаму будет идиотом, если не воспользуется. Боже, он купит новые кандзаси для Хи-тян и для Мааи-тян. Нет, всем девочкам, а то обидятся. Чудо просто. – Сенсей, я прошу прощения! – тем временем бедный Акутагава не знает, в какую сторону кланяться, тем более что в сторону гостя ему вообще страшно смотреть, потому что тот верещит не хуже девчонок, и ругается, словно пьяные мужики в баре. У Рюноскэ хоть жизнь и была не сахар, но тут он мальчик воспитанный, да таких слов-то не знает, коими кроет их всех Чуя, выбравшийся наконец-то из пруда и еще более злющий из-за того, что, сука Дазай занят пересчитыванием карпов, вместо того, чтобы хотя бы обратить внимание на вымокшего и того, кто этому поспособствовал.

 – Бля, ты совсем оглох, скотина? – Чуя дергает его за руку, разворачивая к себе, и Осаму таращится на него, ощущая, как схватывает за горло восторг. – Как я теперь вернусь?

 – Куда?

 – Да ты совсем охуел?

 – Чуя, о чем я просил тебя? Не ругайся в моем доме, – он качнул головой в сторону девочек, что рьяно считали карпов.

 – Я придушу тебя в этом твоем доме! – Накахара грубо дергает его на себя за одежду, а потом еще и довольно больно тянет за волосы, заставляя склониться ниже. – Пидор недоебанный, это все из-за тебя, ублюдок!

 – Из-за меня? Ты же не хочешь сказать, что я специально заставил прислугу в своем доме залезть в домик к моему помощнику, да так, чтобы попасться. Он если ведь догонит, то пощады не жди!

 – Что ты несешь, твою мать?!

 – А ты? – Дазай спокойно смотрит на Чую. Ну, как спокойно – внешне вполне, внутри его колотит всего, быть может, если бы тут сейчас никого не было, он бы давно уже прижимал к себе вымокшего Чую, целовал бы – пока тот не попытался прибить. – К чему драму разводить? Высушим мы твою одежду, а пока переоденешься. Акутагава-кун!

 – Да, сенсей? – Рюноскэ едва не подпрыгнул, он вообще какое-то время был в прострации, не зная, как ему теперь дальше жить, а задней мыслью охреневал от того, как ведет себя гость.

 – Эм, принеси что-нибудь из своей одежды, – Дазай придирчиво оглядел его, довольно легко вырвавшись из хватки Чуи. – А это все отдадим Ичиё-тян, пусть высушит.

 – Какого хрена ты тут распоряжаешься?!

 – Я у себя дома. А ты весь мокрый. И будешь идиотом, если решишься оставить свою гордость при себе и топать в таком виде домой. Хотя, конечно, это твое дело, – Дазай развернулся и направился в сторону дома. – Я, если честно, добродетелью не отличаюсь, но тебе бескорыстно хотел дать возможность воспользоваться сим редким моментом. Как хочешь. Пойдем, Акутагава-кун, гость и сам найдет выход, я думаю, а тебе надо тщательнее спрятать свои записи, чтобы не смущать прислугу в доме, но прежде дашь мне почитать.

 Дазай даже не видел, как эти двое переглянулись: один явно испытывал злобу и растерянность одновременно, а второй ужас от того, что сейчас услышал.

 – Дазай-сенсей, это не для чтения, это никуда не годится! – Акутагава метнулся за ним.

 – О, не беспокойся, мой вкус от этого не пострадает, – крикнул Дазай уже откуда-то из дома.

 Акутагава так и стоял в нерешительности, он поискал взглядом Хикари и Мааю, но те уже умчались, и он остался наедине с Чуей и, видимо, чтобы оттянуть момент своей, как он считал, казни, обратился к нему:

 – Я в самом деле приношу свои извинения, – он поклонился, выпрямился и снова замер в поклоне. – Если вы все-таки хотите, то можно пройти в дом. Я предоставлю вам одежду.

 – Твой сенсей тот еще мудак, – с некоторым сочувствием хмыкнул Чуя, а затем сам двинулся в дом, понимая, что иного выбора у него нет.

Chapter Text

 Дазай на самом деле не собирался тратить время на чтение эротических рассказов Рюноскэ о собственной персоне. Это было бы любопытно, если бы он сам не раскладывал его время от времени в любой удобный момент, не говоря уже о том, что лучше уж он в реальности сделает все то, что он мог там описывать, нежели читать, но было отчасти интересно, послушается ли он, притащит ли свои записи.

 Осаму специально временно скрылся с глаз Чуи, чтобы не нервировать его лишний раз. Прогулялся в свою спальню, чтобы переодеться, а то весь взмок, а затем перебрался по привычке в кабинет, где раздвинул все сёдзи, чтобы заодно, как обычно, созерцать и пруд, в который нырнул Накахара. Ради такого представления в самом деле стоило выждать несколько дней, а не гоняться за ним самому. Он прекрасно слышал, что тот все же решил принять его предложение, и уже даже успел позвать к себе Ичиё-тян, чтобы та приготовила еще один футон для гостя. Время близится к вечеру, ему явно придется остаться здесь до утра.

 Выжидание. Не так уж это и сложно, если тем более знаешь, что цель никуда не скроется. Дазай все еще помнил про свое видение перед тем, как девочки и Акутагава наполнили его день незабываемыми впечатлениями, ему очень не понравилось, как его снова накрыло, и он принялся выкидывать из головы все ненужное на бумагу, время от времени зачем-то общаясь с Сибата-доно. Такими темпами в его доме точно поселится какая-нибудь невидимая дрянь. Царапая методично иероглифы, Дазай краем глаза наблюдал за тем, как Акутагава решил сделать из себя жертву и лично навести порядок вблизи поля недавнего сражения. Дазай сидел в глубине комнаты, его не было видно с того края пруда, где находился Рюноскэ, а вот сам он вполне мог видеть, как тот суетится. Кажется, таким образом пытался успокоиться. Можно подумать, что-то страшное случилось. Девочки любили его дразнить из-за его излишней хмурости, а он и не понимал, что делают они это не со зла, а уж перед ним мог бы и не скрывать своего истинного отношения. Разве что… Дазай не думал, что настолько глубоко засел где-то в районе грудной клетки Акутагавы. Тем более сам был далек от подобных чувств. Предпринимать в этом случае Осаму ничего не собирался, чужие чувства – они по-настоящему волнуют только в случае, если их надо переложить на бумагу. Как вот сейчас.

 Он перечитал несколько раз то, что успел написать, сделал кое-какие пометки для Рюноскэ, когда тот будет все это обрабатывать, а потом отложил на специальный столик. Его помощник хорошо тут ориентировался, и если большинство бы решили, что тут царит жуткий бардак из рукописей, книг, журналов, газет и корреспонденции, то зря. Система существовала, просто понимал ее не каждый. Акутагава тоже не сразу вник. Да и сейчас действовал больше по наитию, но последнее время наловчился прям идеально. Не говоря уже о том, что Дазаю тупо было лень тут возиться и наводить порядок, вроде как банально убрать письменные принадлежности. Так что в этом плане было удобно свалить все это на Акутагаву и радоваться, что он тут не теряется. Просмотрев парочку писем, Дазай быстро понял, что не улавливает совершенно смысла, потому что в голове то и дело стучала мысль о том, что Чуя сейчас в его доме, осталось только дойти, и он бросил возиться, тем более уже темнело, а свет зажигать совсем не хотелось. Он задвинул часть сёдзи, а затем вышел во внутренний коридор дома. В другом конце были пустые спальные комнаты, кажется, Чую разместили где-то там. Дазай смутно догадывался, чем тот мог заниматься все это время, не сидел же, не пялился злобно в стенку.

 Не издавая ни одного постороннего звука, Осаму пробрался до конца коридора. Фусума, что скрывали за собой спальни, были разрисованы традиционными японскими пейзажами, причем сразу в глаза бросалось то, что работа была очень тонкая и стоила немало денег. Осаму снова подумал о том, что ему дико повезло отхапать себе этот дом. Быть может, Йокогама никогда не была пределом его мечтаний, во всяком случае, прежде он никогда бы не подумал, что его сюда занесет и когда-то четко желал обосноваться в Токио, чтобы дышать этим запахом большого города, где он вполне бы мог неплохо так и дальше прожигать жизнь, но все сложилось иначе. Отчасти не без влияния Анго и Оды, но об этом сейчас думать хотелось меньше всего. Дазай аккуратно принялся двигать фусума, заглядывая в комнату.

 Чуя сидел на застеленном футоне в юката, что ему перепало с плеча Акутагавы, к себе он придвинул небольшой столик, и что-то быстро выводил на листах, кусая губы. Лампа, стоящая на полу в углу, не горела, а для работы без искусственного источника света было уже темновато. Хотя сёдзи и были раздвинуты, но ради того, чтобы пустить сюда хоть какой-то воздух.

 Накахара не мог не заметить вторжения, поэтому тут же, ощетинившись, уставился на замершего на пороге Дазая, будто тот был вовсе и не дома.

 – Чего надо?

 – Всего лишь хотел проверить, как ты тут.

 – Можешь не корчить из себя гостеприимного хозяина, я уже видел, чего ты стоишь, – проворчал Чуя, быстро перебирая бумаги на столе, Дазай успел заметить, что это было. Переводы, что он отдал ему сегодня. Он забрал их из сада и решил не терять времени. Мило. Они даже толком не обговорили стоимость работ и прочие мелочи, которые потом ему все равно придется обсуждать с Хироцу-саном, потому что Дазай в этом не особо соображал, точнее не находил для себя нужным; однако видно было, что Чуя был заинтересован в работе не только по причине заработка. И на этом можно было сыграть.

 – Уже делаешь переводы? – спросил так, будто и не было колючки в виде того, что его полностью облажали как хозяина дома.

 – Я перед тобой отчитываться не собираюсь, съебись!

 – Какое же ты наглое создание, Накахара Чуя! – Дазай вошел и с грохотом задвинул за собой фусума. – Понимаю, когда ты гнал меня из своего, ой, пардон, дома твоего любовника, – акцент был сделан специально, чтобы увидеть, как злобно замерцают глаза, – но тут, – он быстро пересек расстояние между ними и брякнулся напротив него, – я у себя дома, и, увы, съебаться не получится.

 Его смерили тяжелым и совершенно потерянным взглядом. Да, вот так капкан и захлопнулся. Дазай внимательно изучал его, пока тот молча дулся. Кончики волос сильно завились от воды, и вообще он казался каким-то слегка встрепанным, а еще жутко домашним, наряженный сейчас в юката. Ведь ничего сейчас не стоит просто отбросить стол между ними в сторону и просто повалить Чую спиной на футон. Может, для начала заткнуть ему рот рукой, хотя он, несомненно, начнет кусаться. Тогда уж лучше губами, какой бы банальностью это ни казалось, но тогда рука была бы свободна, чтобы удерживать его, а там дело за малым – юката проще распахнуть нежели было бы стягивать с него брюки. Но все это было бы резко, сумбурно, а как-то не хотелось. Так не распробуешь. В Осаму сидела мысль о том, чтобы сделать ему больно просто потому, что есть некое больное удовольствие в том, чтобы раздирать нечто красивое, это как с цветами, когда хочется смять прекрасный бутон. Здесь нечто похожее, но как-то сделать все так, чтобы потом можно было воспользоваться еще раз. Категория вещей. Дазай мыслил в этих узких рамках, и, честно говоря, ощущал где-то на подкорке, что тут чего-то не хватает. Но у него давно уже не было настроя искать и копаться, и лично ему не хватало сейчас рта Накахары на своем члене. Прям вот хотелось взять и спросить, а как он умеет языком? Рембо нравится? Или тот сам не промах? Вообще он идиот. Дазай на его месте бы запер этого лисенка и никому бы не показывал, даже ради того, чтобы все ему завидовали. И вообще нечто подобное должно взращиваться в отрыве от мира, чтобы знало лишь одного хозяина и ластилось лишь к нему. Вот так его понесло… Озвучь он сейчас все это вслух, точно голыми руками придушат. Хотя Чуя сейчас смотрел на него с такой настороженностью, словно читал все мысли у него на лице.

 – Так ты все же не дашь мне взглянуть, чем ты занимался тут.

 – Я никому не показываю, пока работа не готова. Это лишь подстрочники. Ничего более.

 – Я люблю читать черновые записи.

 – Перебьешься. Я сказал: свали!

 Дазай тяжело выдыхает, а потом все же вытягивает руку, касаясь завитков у виска Чуи, и, прежде чем тот успевает долбануть по руке, дабы неповадно было, быстро произносит:

 – Позволь мне хотя бы попытаться.

 Пару секунд на него молча таращатся, а потом с легким презрением фыркают:

 – Попытаться? Не знаю, как остальные, но у меня ты мало доверия вызываешь, – Чуя даже не пытается как-то смягчить свое отношение, не сказать, что от этого прям жутко обидно, но Дазай берет себе на заметку.

 – Или это ты просто людям не особо доверяешь.

 – Убери руку.

 – А Рембо-сан, – Дазай выпрямляется, подаваясь назад. – Какие у тебя с ним отношения? Он просто трахает тебя или что-то еще? – честно говоря, Дазай прекрасно понимает, что говорить об этом не следует, он еще не злится, и он вполне способен просчитать реакцию Чуи, но и также он осознает, что его чувство собственности не долго сможет продержаться тихо. Он заранее понимает, что это ничем хорошим не кончится. Самое удивительное, что вся эта не особо радующая его ситуация тут же оборачивается в голове очередным обрывками рассказов, один уже готов почти полностью, и кажется его полночи он будет строчить, если его сейчас отсюда пинком выставят, хотя, направляясь в эту комнату, Дазай особо и не тешил надежду. Он обо всем об этом успевает подумать, отмечая, как напрягается лицо человека перед ним.

 – Нет, не просто, – ледяным тоном отвечает Чуя, и ему явно многого стоит сдерживать себя. – А тебя это, видимо, сильно ебет. Знаешь, как приятно обламывать таких, как ты? Типа привыкших загребать себе все, что только захочется. Отвратительно.

 У Осаму в этот момент в голове вспышками проносятся мысли, которые он едва успевает запереть и раздавить, чтобы даже не смели рыпнуться, хотя нутром чует: если он сейчас скажет Чуе, что тот совсем не прав, что все совсем не так, что… Что он не загребает, не хватает, а отчаянно цепляется за то, что в самом деле не его, а он хочет присвоить просто потому… Слишком много этих «потому». А он для них слишком гордый. В конце концов, в самом деле не стоит сводить все на этой рыжей упрямой шлюхе, его мир внезапно не перевернется из-за наличия в нем этого человека, ведь так?

 – Ну, уж лучше быть среди тех, кому продаются, нежели тех, кто продается.

 – Похер, – Чуя резко поднимается, – плевать, что вся одежда мокрая, так дойду. Можешь передать, что от заказа на перевод я тоже отказываюсь, не желаю иметь дело ни с кем, кто связан с тобой, деньги того не стоят, а ты тем более!

 Он уже даже не слушает, что там Дазай кричит ему вслед про излишнюю обидчивость, как у девчонки, из-за чего Осаму только тяжело вздыхает, при этом ощущая, как внутри накаляется какая-то дешевая драма относительно того, что он сам сейчас поспособствовал побегу, но и каяться за это ни в коем случае не хочется. Интересно, если он попытается силой удержать его в этом доме, Чуя заявит на него после? Мол, удерживал, пытал, приставал. Кажется, у этой мелочи тоже гордости хватает, чтобы до такого не докатиться, но и Дазай уже прекрасно осознает, что этот путь крайне неверный, но догнать удирающего гостя все же надо. А то как он потом будет объяснять, что переводчик удрал, когда Хироцу-сан спросит с него? Уговор есть уговор.

 Особо спешить не требовалось. Дазай заранее предполагал, что Чуя сразу так не сориентируется в доме, ища свою одежду, разве что все же решится уйти прямо в шмотках Акутагавы. Накахара и правда далеко не удрал. Замер в большой комнате, где обычно Осаму принимал гостей в холодное время года. Он сдвинул еще одну створку сёдзи в сторону и расслабленно замер, чувствуя, что добыча снова попалась.

 – Заблудился?

 – Блядь, ты издеваешься? – Чуя уже не то чтобы злой, он скорее просто устал и хочет поскорее сбежать и забыть все к чертовой матери, но он все еще в этом доме, и Дазай все еще следует за ним.

 – Чуя, я не против, конечно, если ты так и пойдешь, но все-таки это не совсем разумно. Твоя одежда сушится, если что, в доме, где живут девочки, чтобы туда попасть, можно выйти прямо из той комнаты, где ты был, и пройти по дорожке глубже в сад. Там даже видно дом, но ты, наверно, не заметил.

 – Не понимаю, как еще кто-то уживается с такой свиньей, как ты, – цедит он сквозь зубы, не зная, стоит ли вернуться, или же вернуться и просто затаиться в спальне, не пуская к себе этого придурка, а утром наконец-то свалить. Чуя и сам понимал, что ни одного очка в его пользу, но как же бесило то, что на него сейчас смотрят с превосходством того, кто владеет ситуацией. Аж холодить начинало от мысли, что он так попался, и ведь правда не скажешь, что Дазай виноват.

 – Ты разве не видел? Меня все тут любят, – скалится довольно Дазай, а Чуя закатывает глаза, но ничего сказать не может, при этом, показалось ли, но он словно улыбнулся краешком губ, когда явно намекнули на сцену в саду. – Если хочешь, я признаю, что мне не стоило так высказываться насчет тебя, хотя это не говорит о том, что я не прав…

 – Да боже, ты подлизываться даже нормально не пытаешься, – кажется, Чуя сейчас определил его как болвана высшей степени, и явно хотел добавить что-то еще, как Дазай внезапно вытянул перед собой руку, призывая к молчанию.

 Он еще минутой раньше уловил, что кто-то настойчиво долбится к нему в ворота, но никого не ждал, а сейчас еще и расслышал целые завывания и голос Ичиё-тян, которая пыталась кого-то успокоить. Все так же жестом прося Чую сохранять тишину, Дазай быстро пересек комнату и по коридору прошел к главному входу, где наспех обул гэта, из-за чего едва не навернулся, и вышел на улицу. Черт, надеялся, что все же по звуку он ошибся, но судьба решила, что хватит с него ее благосклонностей. Ичиё-тян вела по дорожке давящую в груди рыдания, дрожащую женщину, одетую в далеко не дешевое кимоно. От этого зрелища его тут же на секунды вышибло в какое-то иное пространство, где на него давит тонна воды и тяжело, но вмиг отпустило. Так, что там в реальности-то?

 Хацуё-тян. Вот уж нелегкая принесла. Сейчас она и на гейшу не была похожа из-за отсутствия макияжа и прически, разве что одежда могла ее выдать, да и девушка явно из последних сил старалась сохранить хотя бы остатки своей выдержки, но, как только оказалась на территории его дома, ее практически прорвало, и она, завидев его издалека, засеменила к нему, тут же повиснув, крепко цепляясь, и Дазая так резко стало утягивать к земле.

 – Дазай-сан, помогите мне! – в порыве она хватала его то за шею, то смыкала руки на спине, то, кажется, вообще хотела развернуться и убежать, унося с собой остатки гордости, но в итоге от бессилия просто опустилась на ступени и скрыла лицо в руках, сильно давя пальцами на глаза.

 – Хацу-тян, ты меня пугаешь, – Дазай не кривил душой и вообще впервые видел, как эта девушка потеряла самообладание и разревелась. Стало почти неловко, стало бы – если бы не маниакальный интерес к чужим эмоциям. – Ну, не реви, эй, – он аккуратно отнимает руки от ее лица, пытаясь заглянуть в глаза, но она то и дело отворачивается, а затем начинает рыться то в складках одежды, то просовывать пальцы под оби и откуда-то все же выуживает шелковый платок, обрамленный кружевом, и пытается им промокнуть глаза, но потом начинает реветь снова. – Ичиё-тян, принеси воды, что стоишь? – Дазай даже не глянул в ее сторону, пытаясь понять, с какого бока лучше подойти к тому, чтобы выяснить причину столь сильной истерики.

 Впрочем, он и сам догадывался. И прекрасно понимал, почему она сейчас ревела именно на ступенях его дома. Он никогда не пользовался услугами Хацуё как гейши и уж тем более не склонял в рамках ее профессии к чему-то большему, хотя потянулась она к нему явно не без его личных стараний, уж больно нравилась, а особенно то, что все свои чувства она привыкла запирать и, как сама выражалась, только с ним становилось как-то легче. Дазай сам не испытывал ничего подобного, но восхищался ею, как и любой другой женщиной, может, просто чуточку больше, пользуясь отчасти ее наивностью и добротой в его адрес. Познакомился с ней чисто случайно, когда она сопровождала одного из его знакомых в ресторане. Тот быстро нажрался и затем вовсе забыл, что был не один, а Дазай, увлеченный, сам завязал с ней разговор, почему-то пожалев ее, потому что она невольно всем своим видом этого заслуживала. Надо же, в нем тогда еще теплилась жалость, но это было скорее чем-то более похожим на любопытство: а что будет, если я вдруг проявлю к кому-то внимание? Тем более ему было интересно изучить подобных женщин для своих же рассказов. Они стали видеться вне ее рабочих часов, она сама говорила, что приходит к нему, потому что ей так легче, это словно утешение. Дазай же видел это иначе, она ему нравилась, но он не испытывал того искреннего сочувствия, хотя порой в порывах даже что-то там обещал, и сейчас вдруг подумал о том, как бы ему его длинный язык не вышел боком.

 – Это из-за Такахаси-сана?

 Ответом ему служит повышение громкости рыданий Хацуё-тян, и остается лишь тяжело выдыхать. Чуял ведь, что однажды чем-то подобным кончится.

 – Хацуё-сан, – рядом с ней присаживается Ичиё-тян, – вот, выпейте, вам легче станет.

 – Дазай-сан, вы извините меня! – она хватается за пиалу с водой и чудом только удерживает в руках, роняя платок себе на колени и судорожно убирая назад выбившиеся из простого пучка на затылке волосы. – Я просто уже не знала, куда пойти!

 – Ты прям из Асакусы сюда приехала? Ты, кажется, в это время должна быть на о-дзасики.

 – Да! Но я сбежала еще до выхода! О-каа-сан меня убьет в этот раз точно! Позор какой! Но я не могу больше! А он столько денег каждый раз платит! Но не могу, Дазай-сан! Я не хочу, Дазай-сан! – бормочет она и чуть ли не захлебывается водой из пиалы, которую так и держит у рта, Дазай же едва успевает поджать губы от того, как эти бульканья смешно звучат сейчас. – Он настоящий садист, Дазай-сан! – она, выкрикнув это, внезапно осеклась и с еще большим испугом уставилась куда-то за спину Осаму, тот, обернувшись, увидел, что у входа в дом всего лишь стоит Чуя, немо наблюдая за очередным представлением в этом доме, но девушку явно дико смутило наличие постороннего мужчины, и она совсем растерялась, снова схватившись за свой платок и уткнувшись в него.

 – Сегодня ты опять должна была видеться с ним? – он аккуратно гладит ее по голове, пытаясь как-то отвлечь.

 – Да, – выдавливает она, чуть выравнивая дыхание. – Он никого ко мне не подпускает, с тех пор как Накамура-сан скончался…

 Тут Дазай чуть ли не пугается, потому что понимает, что сейчас польется еще больше слез – это неизбежно, когда Хацуё начинает говорить о своем скоропостижно скончавшемся данна, и, честно говоря, уже хочется не заниматься ее утешением, а сбросить все на Ичиё и удрать подальше, но он так сидит рядом с девушкой, которой подают вторую с подноса пиалу с водой, цвет немного другой – что-то добавлено, вероятно, успокоительное. Дазай бы сам сейчас что-то такое принял – у него сердце колошматится быстро-быстро от того, что он сейчас лицезрит чью-то трагедию, и ему нужно успеть впитать все оттенки, чтобы потом четко воспроизвести это на бумаге. Поэтому позволяет Хацуё-тян сквозь слезы причитать о своей потере и о том, что к ней привязался мужчина, который вызывает у нее только омерзение. Дазай видел его однажды. Специально ходил посмотреть из собственного любопытства, чтобы иметь представление о том, как может выглядеть то, что изводит людей до такого состояния. Такахаси-сан был человеком состоятельным, разве что все его состояние – оставленное ему наследство, а иные источники своего дохода он скрывал, и слухи по Токио ходили самые разнообразные, но для Хацуё трагедией было даже не его положение в обществе, а то, что на публике это был и правда довольно представительного вида мужчина, тот, что происходил из доживающей свои последние дни аристократии, Осаму сразу таких вычислял, испытывая к ним довольно смешанные чувства, а вот как только он скрывался с глаз посторонних, превращался в человека, который любит унижать и высасывать по капле все достоинство. И Хацуё, которая изначально не смогла распознать в нем подобное чудовище, оказалась заложницей положения, когда он практически записался в ее данна. И надо сказать, что своим приходом сюда, она сильно подставлялась, не говоря уже о том, что уязвленный Такахаси-сан мог и сам нагрянуть. Дазаю лишние проблемы были не нужны, однако он находил в этом что-то любопытное, тем более что дальнейшее развитие событий, что явно коснется и его самого, очень было бы интересно запечатлеть в памяти, так как это бы послужило целым ворохом прекрасных сцен для продолжения романа, что он писал по главам для одного из своих заказчиков, взяв образ Хацуё и этого ее покровителя, разве что он не стал делать свою героиню гейшей, а то была замужняя женщина, чьей судьбе не позавидуешь с подобным мужем. У него прям так и мелькали вспышками новые сцены для продолжения, и он пожирал сейчас Хацуё-тян взглядом, пытаясь уловить все нюансы ее страданий. Потрясающе, аж больно сердцу внутри от того, как сильно его впечатляет реакция людей под воздействием паники, в которую они впадают после длительного пребывания под давлением.

 – Ты можешь остаться пока здесь на ночь, – вот тут он герой, и он знает, что девушка именно этих слов и ждала. – Можешь лечь спать в домике с Ичиё-тян и девочками.

 – Вы всегда так добры, Дазай-сан! – она опять бросается к нему на шею, едва ли не роняя с колен пиалу, та плавно скатывается по складкам кимоно и откатывается вбок по ступеням. – Мне больше не к кому было пойти, и я так сожалею, что потревожила вас, но я всегда знаю, что вы не бросите, – от того, как она прижимается к нему, мурашки бегут по телу, и Дазай невольно ловит взгляд все еще наблюдающего за ними Чуи – у того странное выражение лица. Будто все происходящее вызывает у него омерзение. Он смотрит на него в упор, будто хочет еще что-то прочитать на лице, но Чуя лишь закатывает глаза и скрывается в доме. Что это было сейчас?

 – Хацу-тян, тебе надо прийти в себя, – Дазай поднимается и тащит ее следом за собой.

 – Мне так страшно, Дазай-сан! Я не знала, куда бежать, это… Не поймите неправильно, я просто не выдержала, я уже не знала, у меня кроме вас таких и знакомых-то больше нет, к кому бы я могла вот так прийти, я… Дазай-сан, я боюсь, что могу быть не так понята, я даже не знаю, но вы… – она снова виснет на нем, и тот лишь тяжело тянет носом воздух, прекрасно понимая, к чему ведет Хацуё. – Вы всегда так ко мне добры, Дазай-сан, с вами спокойно, если бы вы только могли…

 – Тсс, Хацу-тян, – Дазай успевает перебить ее прежде чем она ляпнет нечто, что подвяжет его на обязательства перед этой девушкой, чего он вовсе не желал, однако ни в коем случае не хотел показать этого, – ты можешь пока остаться у меня, никто ведь не знает, где ты? Ичиё-тян за тобой присмотрит, а я придумаю, уже придумал, что сделать.

 – Вы поговорите с ним? Такахаси-сан страшный человек! – она отрывается наконец-то от его груди и смотрит широко распахнутыми глазами в его, сейчас такая милая и хрупкая, и Осаму невольно думает о том, чтобы поцеловать ее, даже видит, что та того ждет, ей необходимо это его утешение, она верит в него, потому что больше не во что.

 Желания девушек должны исполняться, хотя Дазай вовсе не хочет сейчас вешать себе на шею чужие проблемы. Он едва касается ее губ, а затем целует в лоб.

 – Я разберусь, – отвечает он, не уточняя, что пока еще не выжил из ума и геройствовать не собирается – идти на разговор к этому человеку. Ему, естественно, хватило бы смекалки с ним разобраться, но Дазай не видит в этом для себя какой-то выгоды, хотя у него все же есть в голове одна мысль, что поможет немного, во всяком случае, составит некую конкуренцию Такахаси.

 Все также прижимая к себе утирающую слезы девушку, Дазай сам вместе с ней направляется через свое жилище к домику, где жили девушки. Он то и дело ищет глазами Чую, но того не видать. Девочки, сидящие на энгава, болтая босыми ногами, тут же, завидев их, несутся на встречу – прям ждали, что к ним придут, ну еще бы! Явно им интересно, что произошло. Они едва-едва успели обсудить Акутагаву и падение гостя в пруд, а тут еще и явилась заплаканная гейша, которую они неоднократно видели в этом доме, испытывая к ней долю естественной женской ревности, но если Дазай-сан скажет, то они никогда не посмеют ее обидеть, иначе лишаться его расположения. Ему, если уж так честно, было на это глубоко плевать, но раз они так считали – то почему бы этим не воспользоваться?

 Хи-тян, как всегда, проворнее всех остальных, и она первой тянет все еще глотающую слезы Хацуё к ним в дом. Дазай же не идет следом, задержав подле себя Ичиё-тян.

 – Присмотрите за ней, и скажи Кёке-тян, чтобы нашла этого своего друга, что тут служит недалеко, мне надо будет через него передать сообщение, он знает, куда идти.

 – Сделаю, Дазай-сан, – Ичиё-тян чуть склоняется и быстро начинает организовывать свой отряд для приема гостьи.

 Дазай, постояв пару минут, прислушиваясь к голосам из домика, возвращается обратно к себе в кабинет, где строчит краткое послание для Анго. Тот явно будет ругаться, но это единственный человек, у которого есть влиятельные знакомые и к которому Дазай может обратиться без последствий. Дазай ничего особо гениального не придумал – он просто хочет найти для Хацуё более влиятельного покровителя, который сможет ее прикрыть. Он даже примерно знал, к кому сможет обратиться Анго, который сперва явно выбесится из-за такой деликатной просьбы, поворчит, но сделает.

 Эта бедная гейша, несомненно, ждет от него совсем иного, но даже в таком случае определенно будет дико благодарна. Забавно, конечно. Ему всегда это было интересно: как можно творить добро, при этом не испытывая к этому тяги. Просто ради того, чтобы казаться почти что богом в глазах чужих. Это питало его порой. О нет, Хацуё вызывала у него только самые бурные и приятные чувства, но не настолько, чтобы эта волна помощи шла от сердца. Ему нравилось покровительствовать в данном случае, но вот брать на себя нечто большее, о чем она немо просит – лучше этот тонкий момент обойти. Вроде и помочь, и не нарушить свое хрупкое равновесие.

 Было слышно, как кто-то приближается к его импровизированному кабинету. Он ожидал появления Ичиё-тян, которая заберет послание, но еще раньше по шагам догадался, что это не она. Дазай смотрит на пруд, на безголового тануки, когда слышит голос Чуи:

 – Мерзкое представление.

 – О чем ты? – даже не поворачивает головы, все так же внешне расслаблен, сидя на коленях и упираясь сзади руками в пол, чуть откинувшись. И тут какая-то пружина начинает внутри затягиваться.

 – О том, как тебе явно нравится изображать из себя сопереживающего. Но я вижу, что ты таковым не являешься.

 Ощущая еще большее напряжение внутри, Осаму закидывает голову назад, глядя не него, – мир перевернут в таком положении, и жутко пугает то, как смотрит на него Чуя. Еще больше презрения, чем после того, как он посмел его приравнять к пусть недешевой, но все же шлюхе. Надо же, обычно люди не замечают его игры. Или, по крайней мере, им хватает ума не говорить ему об этом в лоб. Чуе же похрен. К тому же он нашел лишний для себя предлог подтвердить, что Дазай Осаму редкостное дерьмо. В этот момент почему-то хочется больше всего встать и ударить его. Так, чтобы упал прям к его ногам. Как вообще посмел? Что он вообще знает? Но Дазай лишь слабо улыбается – он ведь и сам прекрасно понимает, что Чуя прав. Может, и не стоит тогда отпираться?

 Видел. Надо же, в самом деле видел, что он на самом деле испытывал. А ведь для Дазая это вполне обычное состояние – изображать озабоченность, чтобы все подумали о нем хорошо. Он начал это практиковать еще в детстве. Ему, кажется, было лет двенадцать-тринадцать, дом отца, куча родственников, служанки, пытающиеся его уложить спать… Передергивает от этих мыслей. И в памяти его есть тот грубо вырезанный и сохраненный отрывок, когда поздно вечером обнаружилось, что пропал его двоюродный брат и кто-то из прислуги сказал, что видел, как тот шел в направлении леса с посторонним мужчиной. Поднялся тут же шум, начались поиски, и Осаму несмотря на то, что его уже давным-давно вместе с остальными детьми отправили спать, метался вместе со взрослыми по дому, демонстрируя глубокую озабоченность и страх за брата, до которого ему, если уж честно, на самом деле не было никакого дела. Они играли порой вместе, но Осаму это делал только потому, что тот мальчик был крайне доверчивым и верил во все, что он ему говорил, какие только небылицы не рассказывал, им можно было управлять при желании, но даже какие-то там родственных чувств Осаму в жизни к нему не испытывал. Что есть, что нет. Однако в тот поздний вечер он проявил себя как глубоко любящий брат, чем явно – в редкостный случай – умилил всех вокруг, и ему даже это понравилось. И реакция окружающих, и собственная игра. Будто можно вмиг стать кем-то иным. Не той пустотой, коей ты являешься на самом деле. Его родители всегда считали его странным, но тут умилились даже, хотя быстро забыли об этом, но Дазай помнил, как они дивились его поведению, считая, что в его отношении не все потеряно.

 Мальчика, к счастью, нашли, цел и невредим даже был, разве что никто не знал толком, что за человек его увел. Осаму краем уха слышал его описание, но не решился поверить, что нечто похожее вышло из его головы, когда он придумал очередную историю и страннике-призраке, что каждый раз уводит за собой людей далеко-далеко, чтобы ему не было одному грустно в пути, а затем бросает, заведя в незнакомые края. Он вроде бы уже вырос, а до сих пор верил, что тогда его брата увело нечто, что он создал своим воображением. Нет, страшно от этих мыслей не было, Осаму лишь жалел о том, что сам не попался в лапы этому видению, если же это все же было оно. А брат ничего толком не рассказывал, а затем его увезли. Где он сейчас – с тех пор и не интересовался. И кто знает, может, тогда все не так уж радужно кончилось, а он просто был не в курсе. Кроме того, он уже успел тогда напридумывать сразу несколько концовок тех событий, с разными версиями. Причем одна из них была такова, что страшным чудовищем обратился не сам похититель, а собственный двоюродный брат, и вот он такой возвращается весь окровавленный, изо рта торчат ошметки мяса и костью себе спину почесывает.

 Пока предавался столь глубоким воспоминаниям о том, как он стал играть на публику, Дазай как-то и подзабыл, что находится не один, что вполне было для него естественно, а вот окружающих он смущал тем, что внезапно прекращал реагировать на их фразы. Чуя мог давно бы уже плюнуть и уйти от греха подальше, надеясь, что до утра про него не вспомнят, а потом он потихоньку уберется отсюда, правда, еще не знал, как сможет отвоевать одежду из домика, где жили одни девушки, наверно, все же неприлично будет врываться к ним, тем более, когда там еще и внезапная гостья расположилась, у которой не все в порядке с нервами, и можно было уже даже подозревать, что Дазай в этом случае не случайно отдал одежду сушиться именно туда… И все же Чуя так и не ушел, а стоял, вцепившись в фусума, то двигая слегка на себя, то задвигая обратно, и уже не веря в то, что Дазай отреагирует на его обвинения. Вот уж. Было бы перед кем оправдываться.

 – Разве это кому-то вредит?

 – Ты даешь человеку напрасные надежды. Это низко.

 – А ты такой высоконравственный? Мало тянешь на такой образ, извини.

 – Но буду получше тебя.

 – Да, ты получше меня. Раз так переживаешь из-за Хацуё-тян, хотя, казалось бы, какая разница? Ты ее впервые видишь.

 – Я не говорю, что мне есть до нее дело. Я говорю лишь о тебе. Что тебе все равно. И ты пользуешься ее отчаянием.

 – Так ли пользуюсь? Она сама ко мне пришла.

 – Потому что, скорее всего, ты дал ей повод к этому.

 Поразительно, конечно, ощущать, что они с Чуей говорят о чем-то подобном. Дазай лишь отдаленно на самом деле реагирует на его фразы, больше слушая его интонации. Он в самом деле говорит то, что испытывает сейчас к нему, его голос спокоен – приятно слушать, но и в то же время – маленькая зараза, откуда в тебе столько серьезности? Дазай невольно косится на все свои рукописи и борется с желанием сесть и строчить всю ночь, забыв про все на свете. Разве что Чуя в его комнате – отвлекающий элемент, правда, сейчас слегка раздражающий.

 – Может, и дал, – Дазай все еще помнит, о чем они говорят, хотя мысленно уже в другом месте, времени и вообще не здесь, он щурится, от того, что вместо комнаты видит залитые солнцем тропы, окаймленные деревьями в самый разгар момидзи, и там бредет одна единственная фигура, окутанная складками дорого серебристо-синего кимоно, скрыв лицо под маской кицунэ. Так хочется схватить, проучить за своенравность и никогда не отпускать. Дазай только сейчас подумал, что, наверно, хочет ну слишком уж много. – Но это лучше, чем ничего? Разве ты так не думаешь?

 – Привязать к себе человека и дать ему поверить, что ты – я про тебя – к нему что-то испытываешь?

 – Ты считаешь, что из-за этого она может страдать? – Дазай смотрит куда-то вдаль, мимо пруда, он не видит сад, и уже не видит красных полыхающих листьев, у него перед глазами будто что-то растекается, какие-то голоса звучат в отдалении, кто-то смеется, и будто бы этот смех похож на Чую, хотя он не слышал, как тот может искренне смеяться, но сейчас уверяет себя, что это он, и как-то от этого приятно, хотя он все еще не утратил нити разговора, продолжая: – Знаешь, лучше так. Я о том, что она верит в то, что есть кто-то, кому она может быть небезразлична. Когда нет вообще никого – вот это страшно. Не важно, как этот кто-то на самом деле относится. Когда тебе кто-то нужен, сойдет хоть какая любовь. Грустно, но это есть истина. И вовсе даже не глупость человеческая. Просто так хотя бы есть иллюзия, что не так больно. Нам всегда нужно что-то, чтобы обезболить. Это же нормально для человека. Защитная реакция.

 Повисает небольшая пауза, после которой Чуя не очень громко произносит, словно лишь себе под нос:

 – Ты цитируешь свои собственные рассказы сейчас.

 Осаму даже не сразу понимает, чему именно он улыбается. Он сначала смотрит на весь ворох бумаги, что скопился в этой комнате, молниеносно проносится мыслями по всем текстам, что накатал за последнее время, а потом резко подскакивает, из-за чего бедный Накахара, который и так постоянно страдает от резких действий в его адрес, едва не отпрыгивает в сторону, при этом все же ударяясь ногой о фусума, из-за чего ругается и шипит, но затем уже переходит на возмущения другого уровня, потому что его грубо дергают за руку, втягивают в комнату, а за спиной с грохотом задвигают фусума, тут же прижимая к гладкой поверхности. Дазай, обхватив за пояс, чуть приподнимает юношу, чтобы был примерно на уровне его лица; Чуя не привык к тому, что на него так вот набрасываются, и он не сразу понимает, что надо начать отбиваться и уже готов врезать со всей дури, но Дазай тут же выдыхает ему в лицо – он совсем близко, от чего перехватывает в этот раз дыхание даже сильнее, чем когда он нагло лез целоваться.

 – Ты читал, – Осаму произносит это вроде бы и без радостных воплей, но одно уже придыхание и взгляд выдают в нем всю гамму восторга, что всколыхнулся из-за оброненной Чуей фразы, и тот только сейчас понимает, что выдал себя, отчего-то краснея, и причина явно уже не в сдавшей позиции жаре.

 – Пусти, гребаный ублюдок! – Чуя не намерен терпеть такое с собой обращение, не говоря уже о том, что и говорить лишнего вовсе не собирался.

 – В самом деле читал! – Дазай никак не реагирует на его злобные выкрики, а попытки выбраться пресекает тем, что сильнее вжимает собой в перегородку, пытаясь при этом прощупать все изгибы тела сквозь юката.

 – Блядь, и что? – Чуя понимает, что отпираться нет смысла и лучше признать правду, но на самом деле не особо осознает, за что опять к нему проявлено столь бешеное и нездоровое внимание, а Дазай наглеет еще больше, чуть ли не заставляя Чую самого обхватить его ногой за бедро, чтобы не сползал. Он замирает уже просто, чтобы с ним чего еще не сотворили и таращится на этого лыбящегося придурка, словно ждет приговора.

 – Значит, не так уж было тебе и похуй, как ты мне вещал, лисенок, – Дазай чмокает его в губы, быстро отстраняясь, чтобы не цапнули острыми зубами, а Чуе даже руку неудобно согнуть, чтобы отодвинуть его от себя, он не знает, куда отвернуться, чтобы спастись от этого психа, и вообще уже дико ненавидит себя за то, что явился сюда, завел этот разговор в дурацкой попытке доказать, какая же этот человек гнида, да и еще и ляпнул то, что оказалось триггером к тому, чтобы запустить очередной залп неадекватности этого извращенца. – Ну, давай уже, признавайся. Ты читал. Ты сам только что себя выдал. Что ты еще читал? И как вообще нашел?

 – Ничего я не читал, – плевав на очевидность своего вранья, Чуя делает очередную попытку вырваться, но лишь судорожно выдыхает, когда Дазай подхватывает его под ягодицами, наваливаясь всем телом. Ему явно так неудобно стоять, а Чуе дышать – потому что на него смотрят в упор, он даже отвернуться не может, все слишком быстро, и он чувствует чужие запахи, невольно желая вдохнуть еще глубже, и понимая, как злость начинает вытесняться прежде непонятным смущением.

 – Мне правда интересно, – настаивает Дазай, опаляя его шею дыханием и видя, как Накахара совсем начинает теряться, он пользуется моментом, зарываясь лицом в его отросшие волосы, понимает, что рискует, но продолжает давить на него: – Не отпущу, пока не признаешься.

 – Да ты охуел! – звучит, однако, не особо уверенно, Чуя пытается удержаться за его плечо, когда Дазай чуть отстраняется и снова смотрит на него в упор. Накахара недовольно поджимает губы, а потом выдавливает из себя: – Я же должен был знать, что за псих ко мне привязался. А ты сам показал, под каким именем твои рассказы можно найти в журналах. Я посмотрел просто несколько. Пусти меня, уебище.

 – Посмотрел несколько? – Дазай смотрит мягко, чуть ли не ласково, что еще больше настораживает. Чуя в смятении: это напоминает то, с каким видом он сидел там вместе с этой гейшей, но нет – сейчас как-то совсем иначе. И самое ужасное, что все это проецируется на него. – Ну, и как впечатления?

 – Выпусти меня, немедленно!

 – Ни за что, – ухмыляясь, произносит Осаму, набираясь наглости втиснуть свое колено между ног Чуи – и вовсе ни из-за каких-то своих коварных пошлых мыслей, а так просто будет легче его удерживать, он уже тем более не брыкается, а лишь сжимается от того, как его гладят по спине, сминая в руке ткань юката. – Я слушаю.

 – Тебе, что, критики не хватает? – Чуе совсем не нравится, что его так обездвижили, и вообще ему жарко, только толком не понять, от чего именно. – Ладно. Скажу, что ты не бездарная тварь, хотя именно это о тебе можно подумать в первую очередь.

 – Сочту за комплимент.

 – Размечтался!

 – Еще! –  давясь сгустками нахлынувшей махом страсти, Дазай шепчет ему это на ухо, из-за чего получает все же по ребрам, но добычу все еще держит крепко.

 – Слушай, отъебись уже, извращенец! – Чуя все же предпринимает попытку отодвинуть его от себя, потому что так уже просто невозможно! – Ты вовсе не о литературе хочешь поговорить! Я прекрасно ощущаю, что тебе от меня, пидорас ты такой, надо! Тебя вон ждут и желают тут недалеко, пиздуй уж давай, отвали, я тебя умоляю!

 – Ну, было бы странно, если бы ты не заметил, – Дазай не может не ухмыляться тому, что Чую жутко сейчас смущает то, как он упирается в него стояком, он даже может ощущать легкую дрожь его тела, правда, не может гарантировать, что это вызвано именно ответным желанием, а не бешенством, что более вероятно.

 – Бля, – выдыхает Чуя и уже просто в отчаянии предлагает: – Так, если тебе неймется, я могу тебе прямо здесь отсосать, а ты оставишь меня в покое и более никогда рядом не появишься, идет?

 – О, Чуя, я уверен, что ты сделаешь это божественно, только в другой раз, – Дазай хватает его больно за подбородок и крепко целует в щеку, из-за чего Накахара сильно жмурится и резко втягивает воздух сквозь зубы, и Осаму невольно представляет его между ног Рембо с членом во рту по самое горло, выкинуть это получается из головы не сразу, и он несколько раз снова целует его в щеку, затем в другую, а потом произносит у самых губ: – Сейчас я хочу с тобой просто поговорить, а дальше посмотрим, чем займемся.

 – Ты займешься, я не собираюсь…

 Его вдруг резко выпускают и отпихивают куда-то в сторону, из-за чего Чуя, не ожидая, что его вот так вот выпустят из капкана, падает на колени на татами и немного ошарашенно таращится на Дазая, который, ловко поправив на себе одежду, распахивает фусума, за которым тут же обнаруживается молодая девушка в хакама. Неизвестно, как давно она тут стоит, но смотрит немного испуганно и тут же кланяется.

 – Дазай-сан, Ичиё-сан прислала меня забрать у вас послание для Ацуши-куна.

 – Прекрасно, – Дазай буквально перешагивает через распластавшегося на татами Чую, который со всей дури собрался двинуть ему по ноге, но Дазай умудрился этот момент будто бы предвидеть, так что Чуя просто не попал по цели. Он берет со столика записку, которую тут же сворачивает довольно причудливым способом, что сам придумал (Анго опять будет беситься, что хрен развернешься нормально), и передает Кёке-тян, которая отвешивает поклон и шустро убегает.

 Дазай задвигает фусума обратно и оборачивается, таращась на Чую, который так и сидит на полу, злобно мерцая глазами.

 – У тебя был такой шанс, – тянет Осаму слова, ощущение, будто сожаление, которое он пытается сейчас столь нелепо отыграть, принадлежит ему самому. – Удрать, – он кивает на сад, который хорошо проглядывается через распахнутые сёдзи – снаружи все уже схвачено фиолетовыми сумерками, что темнят зелень, делая ее внешне еще гуще, чем есть. – А ты не сделал этого.

 – Без обуви – не особо удобно.

 – Удивлен, что именно это тебя остановило.

 – Я куда разумнее тебя. Твои домочадцы хоть представляют, с каким психом живут?

 – Лучше всех представляют, – Дазай опускается на колени рядом со своим гостем – более нет надобности его удерживать, кажется, и так уже не собирается никуда бежать. – Особенно, если знают, что в любой момент могут найти меня где-нибудь в доме в петле или с перерезанными венами. Тот пруд, куда ты свалился. Честно говоря, то еще позорище было там топиться, решил больше не пытаться, хотя если в голову долбанет, то могу и просто в ведро с водой башкой нырнуть.

 Чуя смотрит немо несколько секунд, а потом, сглатывая, все же спрашивает:

 – Зачем?

 – Зачем башкой в ведро? – Осаму улыбается, он прекрасно понимает, к чему именно задан вопрос, но хочется его подразнить.

 – Блядь, я не про то, – Чуя меняет позу, подбирая под себя ноги, ему не очень комфортно на самом деле в чужих вещах, но старается не обращать на это внимания. – Ты уже в прошлый раз говорил об этом. Но я не понимаю, зачем. Легче всего предположить, что ты просто ненормальный, и это все бы объяснило, но то, как ты об этом рассуждаешь, и я…

 Чуя запнулся. Облизывает зачем-то нервно губы, старается не смотреть в его сторону. Дазай смещается чуть в сторону, чтобы ловить его взгляд, это раздражает, но контакт снова налажен.

 – И ты? – подталкивает Осаму его – сам не знает, почему хочет все это от него слышать. Зачем требует, чтобы Чуя высказал свое мнение о том, что прочел. Он и так прекрасно осведомлен о своих способностях, иначе бы ему не платили столько денег, но в этот момент буквально жизненно необходимо услышать даже политую издевкой похвалу.

 – Ничего.

 – Ох, какой вредный, – Дазай падает на спину, глядя в потолок, ему на миг кажется, что наверху – синее небо, которое частично заслоняют покачивающиеся рядом ликорисы, и кто-то шепчет над ухом что-то гадкое, но он быстро отбрасывает очередную странную картинку в сторону.

 Накахара молча поднимается и выглядывает наружу. Дазай чуть приподнимает голову, чтобы видеть, что он там творит, не исключая все же того, что решится удрать, но тот так и стоит, изучая взглядом сад и держась рукой за сёдзи. Одежда выглядит чуть измятой стараниями Осаму, да и пояс не мешало бы поправить, но и так – картина потрясающая. Он просто наблюдает за ним, даже не прокручивая в голове все свои пошлые мыслишки, что невольно возникают, когда он начинает оценивать Чую. Снова окатывает этим первым впечатлением – когда он увидел его. Чуя в самом деле ошибается, если думает, что Дазай столько нервов тратит на него лишь ради того, чтобы просто пару раз отыметь, нет, сейчас как-то очевиднее становится то, что это не совсем так, и проще уже не будет, как бы он ни хотел сам думать. И Дазай нисколько не жалеет, что отказался от предложения Чуи, когда он уже просто от отчаяния решил поддаться ему.

 – Почему тануки без головы? – вдруг звучит вопрос.

 – А кто же его знает, – Дазай приподнимается на локтях – Чуя оглядывается на него. – Когда я сюда перебрался, он уже был таким. Впрочем, у меня много теорий на сей счет. Самая банальная – статуя была проклята, и ей снесли голову, дабы не заражала окружающих своей темной аурой. Вообще, судя по месту отсечения, это было сделано очень давно, мне кажется, тануки сюда уже притащили таким. Да и видно, какой он потрепанный. Этот дом явно моложе его. А вообще – мое личное мнение – здесь была целая война тануки! – Осаму ухмыляется, когда видит, с каким скепсисом смотрят на него. – Ты погоди кривиться! Тут в доме, недалеко от моего, тоже есть статуя этой твари. Я однажды был там, видел – он заляпан чем-то красным. Легко предположить, что это просто краска, но! Думаю, это все же кровища этой твари у меня саду. Знаешь, в детстве я представлял, что все эти фигуры оживают по ночам и пытаются подобраться ко мне. Наверно, тогда у меня и стали возникать проблемы со сном, зато я в голове разработал множество тактик, которые помогут держать оборону. Еще тогда! Мне было лет пять. До сих пор помню.

 – У тебя слишком бурная фантазия, – Чуя говорит это так, словно сочувствует.

 – Главное, направлять ее в нужное русло. И сплетать со всем, что попадается на глаза. С тобой, к примеру.

 Накахара лишь сдавленно вздыхает.

 – Если хочешь мое мнение услышать, – он снова отворачивается в сторону сада, теребя пояс юката, – то сразу подчеркну, что твои истории вполне могут обойтись и без моего участия.

 – Не тебе решать.

 – Ты пишешь… Это в самом деле очень хорошо написано, хотя я не так много прочел, поскольку не знаю, что еще выходило от твоей руки, но под другим именем, но те рассказы, что я нашел в журналах… Ты, наверно, совсем идиот, если разбрасываешься чем-то подобным, если продаешь свое творчество бездарностям.

 – Зато оглянись – у меня тут очень уютно, – Дазай не задет никак словами, все, кто в курсе того, что именно он автор вещей, которыми зачитываются, удивляются его поведению.

 – Можно подумать, ты бы бедствовал в ином случае, хотя, может, и правда, столько бы не имел, откуда ж мне знать, – Чуя опускается на колени, и в этот момент даже представить не может, сколь грациозно он это делает. Так обычно садятся женщины, облаченные в несколько слоев кимоно, их движения отчасти продиктованы скованностью, но они прекрасны в своем естественном исполнении, в этой неторопливости – самое настоящее произведение искусства, и у Осаму больно бьется сердце, от того, что он видел этот миг, на который сам Чуя едва ли обратил внимание, решив просто усесться на пол, потому что так легче, нежели чем стоять. Сказать ему или не сказать? Опять подумает, что он окончательно спятил.

 Осаму решает молчать. Он хочет оставить столь дивное сокровище при себе и только себе, в тайне от владельца, чтобы потом ловить эти движения взглядом снова и снова. Как только он скажет Чуе о своем наблюдении, тот задумается, и вся магия пропадет, да еще и на зло будет брякаться на пол, словно мешок риса какой.

 – Я никогда не скрывал, что не хочу быть известным писателем. И в отличие от людей пишущих, я это делаю не от порыва души, а от того, что хочу выкинуть все это из головы. Мне приходится этим заниматься, иначе я начну сходить с ума, как это и бывает раз за разом, – Осаму думает о том, что еще в самом начале должен был себя остановить, но его вдруг начинает пробивать на откровенность, возможно, он еще тонко улавливает изменение настроения Чуи, как внимательно он теперь слушает то, что ему говорят, чуть обернувшись к нему и широко раскрыв свои глазища, вновь не представляя как желанно сейчас выглядит, и Дазаю даже приходится отбросить от себя эти мысли, а то он рискует забрести не в ту степь и получить оттуда знатный пинок в зад, и то при лучшем раскладе.

 – Но ты пишешь вовсе не как какой-то бездарный графоман, у которого количество в приоритете или он рождает кучу идей, но не в состоянии их реализовать, исписывая страницу за страницей и даже не понимая, что читать это невозможно.

 – А ты и правда разбираешься. Хотя порой ведешь себя хуже, чем торговцы в порту с их жутким языком.

 – Это уже не твое дело. На себя посмотри, – Чуя понимает, что звучит по-детски, но не может не ляпнуть этого. – Такому человеку, как ты, не должен был достаться такой дар.

 – Кто-то, видимо, при раздаче ошибся. Но ты и не думай, что я тоже так не считаю. Я бы с радостью выкинул все то, что есть в голове, и просто тупо бы жил себе, ни о чем не думая, как все. Пил бы сакэ, страдал ерундой целыми днями, валяясь в красивом саду, развлекался бы с гейшами, трахал бы красивых мальчиков, ой, все это я и так делаю, – Дазай довольно ухмыляется, – правда, последний пункт не всегда выполняется, но кто ж виноват, что они столь строптивы.

 – Въебу.

 – Сделай, а не только обещай. Я не против буду снова полежать в больничке. Мори-сенсей мне что-то там такое хорошее колол – в голове сразу так пусто становилось, хорошо. И даже не так одиноко, несмотря на полный вакуум. Ему, кстати, тоже нравится то, что я пишу, и он тоже не понимает, почему так делаю, хотя я сам толком не объяснял причин, – Осаму садится, а затем подползает ближе к Чуе, стараясь не спугнуть. – Впрочем, какая разница? Я бы мог вообще этого не делать, и тогда бы это так и осталось при мне, правда, и обвинять некому бы было, раз никто и не в курсе. Вся эта писанина – она попала в свет, а там уж пусть сама как-нибудь расходится, автор ей больше ничего не должен.

 – Ты так говоришь, будто в этих текстах нет части тебя.

 – Нет, – слишком уверенно заверяет Дазай, глядя ему в глаза.

 – Ой ли? – Чуя хмыкает. – Знаешь, ты не особо на самом деле похож на человека, который радуется жизни. Ты рисуешься перед другими, не знаю, что думают эти люди, но на тебя порой жалко смотреть, хочется отвернуться от отвращения. В твоих рассказах – там тоже есть такое. Может, мне просто повезло читать именно это, не могу сказать так уж точно, но… И вообще ты многое там прячешь. Некоторые вещи пугают и оставляют осадок.

 – Что ты читал? Перескажи.

 – Зачем? Ты и так явно прекрасно помнишь все то, о чем написал.

 – Нет, я хочу послушать тебя. Перескажи. То, что запомнилось особо. Я никогда никого об этом не просил.

 Они смотрят друг на друга, и Дазай позволяет себе придвинуться еще ближе. Лицо Чуи затемнено, в комнате уже плохая видимость, стало намного тише, больше не слышно играющих где-то за воротами детей, и странно – в голове Дазая не крутятся всякие посторонние сюжеты, которые обычно фоном скользят, стоит ему хоть немного расслабится. Все внимание сосредоточено на Чуе, кажется, будто он даже слышит его мерное дыхание под звук поющих в саду цикад, и Осаму даже не против в этот раз, чтобы они все дружно заткнулись, потому что будут мешать услышать все оттенки голоса, ведь видно, что Чуя готов исполнить его просьбу, просто дал себе немного времени выстроить сюжет в голове, чтобы не запинаться. Он откидывается чуть назад, упираясь спиной в стену, руками мнет пояс юката, чуть оттягивая ворот из-за духоты, что опрометчиво, ведь Дазай немедленно выхватывает взглядом лишний сантиметр оголенной кожи, но он больше сейчас настроен внимать, нежели осязать, поэтому мысленно дает себе пощечину и сидит смирно. Чуя растрепал волосы на затылке, хмурясь, а затем со вздохом начал:

 – Рандо-сан обычно хранит все журналы, ему нравится читать то, что выходит здесь, в Японии, он вообще большой поклонник литературы. Ладно, чего скрывать, мне правда стало интересно, что ты пишешь, и я перебрал все его запасы. Там все рассортировано по годам, откуда-то он даже достал те журналы, что выходили еще задолго до его прибытия из Франции. На самом деле нашел не так много. Полагаю, кое-что пропустил, но ты сам виноват – нечего выпендриваться и скрываться под чужими именами, это даже не псевдонимы твои, а черт-те что!

 – Ты так мило злишься, – Дазай все же не сдерживается, зато Накахара в этот раз всего лишь смеряет его недовольным взглядом.

 – Не перебивай, – отрывисто произносит он. – А то ничего больше не скажу. В общем, я нашел несколько рассказов под тем же именем, что и тот, который ты сам мне показал. Не скажу, что все прям произвели впечатление, хотя, сука, пишешь ты качественно, но кое-что было там. Журнал вышел где-то с год назад. Название рассказа, если честно, не запомнил. Действие происходит в горной деревне в лесистой местности на севере Хонсю. В таких местах люди живут тесно, прекрасно знают друг друга, испытывая скуку от повседневной рутины, что сваливается на них, а они не в силах что-либо изменить, во многом из-за того, что боятся сделать лишнее движение, но едва ли это им можно поставить в укор. Они живут тихо и мирно, люди простые, со своими проблемами, что увлекают их от лишних раздумий. В этой же деревне жила одна одинокая женщина. Ей уже было на тот момент примерно за пятьдесят; доброжелательная, отзывчивая, всю жизнь занималась тем, что искусно вышивала шелком на мячах тэмари, которые потом продавала, зарабатывая себе таким образом на жизнь. Однажды, в день поминовения усопших, когда все жители собрались на большой площади, чтобы посмотреть на бон одори, глядя на то, как танцующие возносят свою благодарность усопшим предкам, женщина сказала, что она ведь даже не знает, стоит ли ей поминать душу своего сына, ведь она все еще верит, что он вернется с закончившейся несколько лет назад войны живым, так как сообщения о его смерти она за все эти годы не получила. Находящиеся рядом с ней люди сначала подумали, что ослышались или не так поняли, но она снова начала об этом причитать и тяжело вздыхать, смотря немного слезящимися глазами на ярко горящие фонари, и тогда один мужчина, что был уже много лет ее соседом произнес: «Но ведь у тебя, Казуми-сан, никогда не было сына! И дочерей у тебя не было, и мужа не было!». Как же?! Казуми-сан округляла глаза и уверенно заявляла, что ждет своего сына с войны, и тут же начинала перечислять все его достоинства, все его умения, хмурилась и меняла тон голоса на возмущенный, когда вспоминала о том, как он не слушал ее в детстве, но сейчас она готова все ему простить, пока ждет его домой.

 В тот вечер все решили, что, видимо, Казуми-сан выпила слишком много сакэ, хотя прежде за ней не водилось, но никто не стал придавать серьезного значения ее словам. Праздник закончился, через некоторое время снова нагрянула рутина; Казуми-сан по-прежнему вышивала шелком, придумывая самостоятельно узоры. Две местные девочки приходили к ней за заказом, а вернувшись домой, рассказали родителям, что Казуми-сан снова говорила о том, что очень ждет возвращения своего сына, и даже звала его – Рэндзи-тян.

 Спустя время уже многие шептались о том, что, кажется, Казуми-сан сошла с ума. Зачем-то придумала себе несуществующего сына, постоянно всем рассказывала о нем, выдумывала сцены из его детства и чуть ли не разыгрывала их, изображая, как она то хвалит его, то отчитывает, то даже чуть ли не плачет, потому что он и радует, и расстраивает ее. На все попытки убедить ее опомниться она лишь мягко улыбалась, даже порой смеялась и смотрела снисходительно на забывчивых соседей. Как же они могли забыть ее Рэндзи-тяна? И даже обижалась, когда ей в лицо уже в бешенстве в бесполезных попытках убедить в том, что нет и не было никакого Рэндзи, бросали, что не вернется он никогда, погиб, а она так и будет одна. Да и не вернулся бы он никогда к такой безумной матери.

 Казуми-сан стали сторониться, более из местных никто не покупал ее тэмари, а некоторые она даже отложила и стала говорить, что они принадлежат ее Рэндзи-тяну. Люди стали пугаться, распускать слухи о том, что в нее вселились лесные духи или же она стала жертвой проклятия богов; все меньше людей общались с Казуми-сан, да и те, кто все еще как-то мог поддержать с ней разговор, вели его грубо, позволяли себе насмехаться и оскорблять, пока не решили, что это для них самих может плохо кончиться, и тогда вообще прекратили всякое общение с одинокой женщиной.

 А Казуми-сан не отказывалась от своего сына. И, продолжая расшивать тэмари, она представляла, что могла бы делать это для него маленького, отбрасывая мысли о том, что подобного никогда не было и не будет. В ее голове вовсе не было помутнения, если таковым не назвать отчаяние совершенно одинокого человека. Казуми-сан была в полном ментальном здравии и прекрасно осознавала, что никакого Рэндзи у нее никогда не было, но все сильнее старалась отдалиться от этого знания, желая уйти в созданную иллюзию, лишь бы не ощущать в реальности, что она совершенно одна, и не так страшно, что все окружающие посчитали ее сумасшедшей, ведь и ранее она была им чужой, но в ее собственном мире у нее был Рэндзи-тян, которого она может ждать, чье возвращение, чье детство и юность она может вспоминать, и это помогает не сойти с ума от правды, в которой ты рождаешься один и умираешь один.

 Чуя, кажется, немного сбился, но продолжать более не собирался, да всю суть рассказа он практически передал, упуская всякие мелкие детали и описания. Он чуть хмурился, глядя перед собой, словно силился вспомнить из рассказа что-то еще, а затем пробормотал:

 – Страшно, когда человек сам погружает себя в подобное, чтобы спастись от того, что еще больше его пугает, и для него приемлемее вариант выглядеть сумасшедшим в глазах других. Жуткий рассказ. Ай, черт, какого хрена?! – он резко отстраняется в сторону, когда в конце его слов все это время сидящий тихо и смирно Дазай мягко целует его в щеку и тут же послушно садится на место, довольно улыбаясь. – Совсем охуел уже?!

 – Спасибо, что пересказал, – тот полностью игнорирует недовольство, и вообще Осаму все еще будто под каким-то гипнозом. Не сказать, что Чуя прирожденный рассказчик, но оказалось, что он способен понижать свой голос до тихих интонаций, способных передать весь драматизм истории, черновик которой где-то валялся сейчас в этой комнате, хотя и доставать не надо было, Дазай и так прекрасно помнил, что именно он там писал. – Знаешь, я все потом думал об этой Казуми-сан. Что бы с ней стало, если бы ей все же пришлось вновь выпасть из того мира, который она себе придумала, где есть ее сын, пусть и далеко, но зато она знает, что есть кто-то, кого любит она, и кто любит ее, а вот снаружи – нет ничего. Я думал этим и завершить, вырвать ее под давлением обстоятельств, но затем решил, что не всем же хочется кончать с собой, как мне, так что пусть остается там. Не стал менять конец. Хотя, наверно, подобная иллюзия сама постепенно разрушается, не могу сказать.

 – Но даже так ты не оставил ей никакой надежды, – Чуя бездумно трет свою щеку, но отвечает спокойно, разве что смотрит в пол, слегка погруженный в свои мысли.

 – Потому что той не было изначально.

 – Откуда тебе в голову пришла такая идея? – он поднимает голову, глядя Дазаю в глаза, и тот на миг утрачивает свое дебильно-счастливое выражение, веет какой-то враждебностью, и Чуя точно не ошибется, если в этот момент посчитает, что ступил на запретную территорию, но Дазай быстро смахивает с себя эту тень.

 – Я же говорил. Наблюдаю за людьми, все легко и просто. Что? – Дазаю кажется, что они с Чуей поменялись местами, и это он теперь на него смотрит, будто желает что-то выпытать.

 – Да ничего. Мне просто показалось… Обычно в тексте видно. Видно, что автор придумывает, а что берет из своих собственных наблюдений. Человек с недурным литературным опытом всегда это разглядит.

 – Тебе-то откуда это знать? На основе чего? – Дазай спрашивает и настороженно, и в то же время с любопытством. Их разговор движется совсем не в ту сторону, в которую он желал бы, но они впервые так вот общаются, и Осаму едва сдерживает слюни от восторга, что скребет своими когтями по всему телу. – Ты же сам говорил, что всего лишь переводишь. Откуда этот опыт, о котором ты говоришь?

 – Блядь, какая разница? – пытать Чую бесполезно, он все равно сразу срывается, и вообще выглядит каким-то взвинченным, и причина явно не в том, что Дазай успел достать его хорошенько за один вечер. Он вдруг начинает озираться и подскакивает с места уже не так изящно, как садился до этого, и хватает со столика в углу кувшин с водой, которой наполняет стакан и делает несколько глотков.

 Дазай тем временем прокручивает в голове их разговор, свой рассказ в пересказе Чуи, отматывает события еще дальше, до появления Хацуё и понимает, что его совсем не тянет выяснить, как она там, Ичиё-тян и без него разберется. Завтра явно стоит ждать или послания от Анго, или он заявится сам, из-за чего Дазая будет ждать долгая тирада о приличиях и прочем, хотя кто бы говорил. Это мало все волнует, и он краем глаза следит за перемещениями Чуи по его кабинету. Как-то он излишне взволнован и странно то и дело косится на него, и Дазай не идентифицировал этот взгляд как «убью, если рыпнешься в мою сторону». Совсем стемнело. Свет Дазай так и не включил, лень было тянуться. Духота чуть отпустила, и он почти наслаждался вечером, наполненным цикадами, ароматами цветов из сада и Чуей, что замер у выхода в сад. Осаму подумал о том, что по-прежнему толком ничего о нем не знает. Из этого ли он города, зачем так упирается на нескольких работах, как встретил этого Артюра Рембо и как стал его любовником, и испытывает ли к нему что-то на самом деле, почему ему интересно переводить стихи, как много он на самом деле читает, есть ли у него другие знакомые, кто вообще его семья, хочет ли он все так же сильно прибить человека, в чьем доме оказался всего лишь из-за того, что женское любопытство не имеет границ, и волей случая Акутагава застал девчонок у себя именно в этот день. Ох, Рюноскэ-кун. Только сейчас о нем вспомнил. Затаился. Дазай ухмыляется. Явно приходит в себя после того, что устроили Хи-тян и Маая-тян, теперь вообще не посмеет поднять на него глаза. Странный мальчик. Сидя на его члене, может чуть ли не в любви признаваться на месте, а тут истерику устраивает из-за давно понятного Дазаю факта. На самом деле, если бы Накахара сейчас решился удрать – прямо так, в чем есть, через забор – вот зрелище бы было – то Дазай не стал бы гнаться за ним, не видя смысла в этом именно в этот самый миг, он все равно прекрасно знал, где его найти, а тогда пошел бы прямо к своему ученику, вообще было странно того таковым воспринимать, и заставил бы повторить все то, что он там описал. Наверно, Дазаю просто нравилось тянуться к людям, которые пред ним преклонялись. Но одного сопливого раболепия никогда недостаточно, поэтому каждый раз было так приятно касаться его. Хотя все это меркло, когда он начинал возвращаться мыслями к тому, каким воспринимается на ощупь тело Чуи. Даже сквозь одежду. Дазай снова борется с мыслями о том, что ему ничего не мешает оттащить его сейчас за волосы глубже в комнату, завалить на пол, связать руки поясом и оттрахать так, что все домашние услышат, а на утро Чуя даже не сможет подняться. Осаму нисколько не страшился этих своих темных мыслей, они всегда имели место быть, он не боялся их воплощать, были у него знакомые девушки, что позволяли вытворять с собой довольно жесткие вещи, что потом приходилось замывать кровь с татами. Он никогда не испытывал по этому поводу уколов совести или сожаления, наоборот, после этого ощущал себя только лучше. Но Чуе повезло, и сейчас был не тот настрой. Хотя мысли все же вертелись. И особо сильно полыхали в моменты, когда собственное воображение то и дело возвращало его к той сцене на веранде, подрисовывая детали, которых не было.

 Чуя направился к выходу в коридор, в тот момент, когда Дазай почему-то представлял себе снег, что падает посреди сезона ханами, укрывая собой цветущую сакуру, а под деревьями, что тянулись так далеко, что все превращалось в единое бело-розовое кружево, танцевала молодая девушка, кружилась на месте, ее пояс был развязан и все слои кимоно непозволительно развивались, а в руке она держала полыхающие ликорисы, и вскоре пламя с них охватило ее саму. А она смеялась. Дазай отвлекается на Чую, но образ, что увидел, не теряет, запечатлевает у себя на радужке, представляя это так, словно, кто-то делает гравировку, и дико больно, а потом уже все же задает вопрос:

 – И куда собрался?

 – Как куда? Не знаю, чем ты тут по ночам занимаешься, если не ебешь кого, а я спать. Ты мне весь вечер угробил, не говоря уже о том, что я тут застрял, хотя должен заниматься был делами дома. Сделай одолжение, не суйся ко мне больше, а то сдержу слово и вхуярю так, что потом долго будешь от переломов лечиться.

 – Останься здесь, – спокойно просит Дазай, тем временем продолжая прокручивать в голове новый сюжет. Так, да, определенно дух, надо подогнать ему предысторию и дать этой танцующей девушке имя. Он не особо любил окунаться в оригинальную мифологию, проще самому что-то сочинить, а уж если вспомнится что-то из источников, то по ходу использовать, если логически будет укладываться. Надо только додумать, почему она так танцевала, возможно, это был ее последний танец, на прощание. Может, придумать ему какое название. И да – с чем таким она прощалась столь трагично и трогательно. Пока все это обдумывает, пропускает кучу некрасивых слов, которыми его одаривают, и уже ближе к концу задирает голову, глядя на возмущенного Чую. – Здесь даже лучше. Те комнаты не очень уютные, я сам редко ночую в своей спальне.

 Дазай внезапно подскакивает и движется к осиирэ, откуда вытаскивает футон. Немного критично его оглядывает и бормочет что-то о том, что попросит девочек застелить его свежим бельем, не реагируя при этом на в очередной раз ошарашенного Чую.

 – Я могу тебя даже ширмой отгородить! – торжественно заявляет Дазай, качая головой в сторону, где в самом деле стоит без дела золотистая ширма с изображенным на ней в традиционном стиле пейзажем. Чуя тоже смотрит на ширму, и, кажется, что сей предмет интерьера не особо привлекает его. И вообще он не намерен тут валяться на хозяйском футоне! Не говоря уже о том, что сам хозяин-извращенец будет рыскать где-то тут.

 – Не надо меня ничем отгораживать. Я лучше пойду, и мешаться не хочу, – насчет мешаться – едва ли это в самом деле волновало Накахару, но он уже просто не знал, какую отговорку придумать!

 – Нихрена ты не будешь мне мешать, – пожимает плечами Дазай, словно всерьез принял его слова. – Я все равно собираюсь ночью писать, до утра точно просижу.

 – Так а нахуя я тебе здесь?

 – Одному тут иногда жутко сидеть. В большом доме-то никого нет. Сибата-доно смотрит косо, из сада тануки подглядывает, уж не знаю, чем, но вечно ощущаю на себе его недобрый взгляд, а если ты тут будешь мирно лежать и сопеть, то мне будет спокойнее, – теперь главное состроить самую невинную мину. У Дазая получается. Почти.

 Чуя ни капли ему не верит.

 Он подходит к нему ближе, пока не удрал.

 – Обещаю. Я за всю ночь не трону тебя.

 – Да с какого хуя я тебе должен верить, долбоеб ты несчастный? Убери эту слащавую мину, блевать тянет, переигрываешь.

 – Какой ты порой невежливый, Чуя-кун. Что ж, будь по-твоему, скажу девочкам, чтобы подготовили офуро для тебя.

 Чуя на самом деле правильно делает, что не верит Дазаю, но у него нет возможности ставить здесь свои условия. От принятия ванны от пытается отказаться, мотивируя это тем, что с него сегодня было достаточно водных процедур, потом снова пытается играть на приличиях, мол, зачем кого-то беспокоить, но Дазай заявляет, что в этом доме прислуга привыкла, что хозяин ни черта не спит, и сами они сегодня точно не лягут рано из-за совместного занятия по утешению Хацуё, и Чуя в самом деле отправляется стереть с себя набежавший пот, наверно, даже удивляется, что преследующий его псих не пытается ворваться следом, просто не зная, что тем временем Дазай приказал убрать приготовленный в спальне, где устроили Чую, футон и подготовить все в его кабинете. Воплей, возможно, будет много, но главное поставить перед фактом.

 Осаму уже начинает делать наброски рассказа, идея о котором посетила его столь спонтанно, и он боялся, как бы она не вырывалась наружу не в написанном на бумаге виде, когда фусума резко отодвигается и на пороге – типа неожиданно – возникает нечто злобное со все еще полувлажными волосами, с полотенцем на плече и обернутое в новое юката, видимо, тоже откуда-то из запасов Акутагавы. Почему у него все такое мрачное?

 – Ебать, ты достал! – Чуя быстро пересекает комнату и разве что не хватает Дазая за шиворот – тот просто резво поднимается на ноги и значительно так возвышается над ним, на что Накахара недовольно цыкает. – Какого хера вообще? Почему из той комнаты все убрали? Ты специально, блядь?

 – Чуя, помнишь, что я говорил тебе? Не ругайся в этом доме. Ты такой красивый, а язык у тебя – дрянь.

 – Да засунь ты уже все эти просьбы себе глубоко в зад! – голос его мгновенно приобретает визгливые интонации, и Дазая начинает прошибать смех. – Ты реально заебал! Ты бесишь меня своими выходками, ты нормально ничего не можешь сделать, только пиздишь почем зря, каждый раз желая наебнуть…

 – А ты такой доверчивый, что я не могу просто сдерживать себя, – Дазай не сдерживает себя и в прикосновениях, ну не мог он не позволить себе не почувствовать кончиками пальцев эти влажные вьющиеся еще сильнее от сырости волосы, за что неслабо так огребает по пальцам. – Ай.

 – Сука, я не поленюсь и допру тебя до этого херового пруда, где утоплю нахуй!

 – Согласен! Чудесный способ убиться наконец! Я весь твой! Тащи!

 Боже, уже за то, как он сейчас в смятении таращится на него и моргает слишком уж часто, хочется подхватить на руки и зацеловать. Дазаю хочется распахнуть на нем юката и посмотреть, как далеко тянется мелкая россыпь веснушек на бледном теле – сейчас едва заметно, и он прям в один миг превращает это в фетиш. Так, ладно, сейчас в самом деле не время поддаваться, хотя отпусти себя – и Дазай готов кончить от того, как на него сейчас смотрят, словно ребенок, готовый разревется от того, что его незаслуженно обидели. Осаму лишь улыбается не без доли коварства, и возвращается к себе за стол, где устраивается на подушечке и поправляет листки бумаги.

 У Чуи жутко несчастный вид. Он стягивает с плеча полотенце, зачем-то прикладывает его к лицу, затем крепко сжимает в руках и, победив своего внутреннего убийцу, который давно уже сидит наготове, чтобы начать потрошить врага, движется в сторону приготовленного специально для него футона.

 – Посмеешь приблизиться ко мне, уебу. Я сплю чутко.

 – А ты спишь вместе с Рембо-саном? – Дазаю четко в лицо прилетает мокрое полотенце и он, будто бы заинтересованно его разглядывает на вытянутой руке, переводя затем взгляд на Чую, который ложится прямо так поверх одеяла, потому что лезть под него – и так дышать нечем. – Не хочешь отвечать – так и скажи.

 Полотенце прилетает обратно – Чуя резким движением сдергивает его со спины и прижимает к себе, собираясь спать прямо так, освежаясь неиспарившейся еще влагой, так легче будет заснуть сразу, пока это чудовище не подкралось, а во сне ему будет похеру. Во всяком случае, только в этом и осталось себя убеждать.

 – А я думал, Чуя, ты не уступишь своей гордости и завалишься спать там прямо на татами. Сейчас не холодно, ничего бы с тобой не стало, но все же жестковато.

 – Закрой пасть, – шипит он, пытаясь устроиться. – Еще раз повторяю: приблизишься – останешься без зубов.

 – Я же дал обещание – в течение всей ночи ни пальцем не прикоснусь! Да и мне столько текста накатать надо, что ты точно подождешь.

 Чуя что-то злобно там бурчит, весь напряжен, но зря не верит в то, что Дазай в эту ночь в самом деле выбирает просидеть за столом, вырисовывая столбики иероглифов, нежели пойдет дышать Чуе в затылок, хоть и дико хочется. Но лисица пока еще недостаточно приручена к новым рукам, может и тяпнуть, так что лучше дать ей время привыкнуть. Накахара, конечно, правильно делает, что не доверяет ему и ведет себя настороженно, но Дазая это мало волнует, это создание слишком доверчивое, на этом еще можно не раз сыграть.

Chapter Text

 По дыханию на самом деле хорошо можно определить, спит ли человек. Глубоко ли спит. Дазай всю ночь до рассвета слушал мерный звук, отделив его от всех остальных, что наполняли летнюю ночь. Чуя, наверно, и сам не успел понять, что отрубился практически сразу. Сморило. Сначала дневная жара, потом Дазай со своим домашним цирком и собственной персоной его доконали. Сам он активно работал, но то и дело косился в сторону, наблюдая за тем, как все же во сне напряженное тело расслабляется, раскрывается. Чуя сначала спал, подложив руку под голову, на боку, но потом все же постепенно перекатился на спину, раскинув руки и вытянув ноги, Дазай даже в ущерб себе чуть притушил свет в лампе, чтобы не бил вдруг Чуе в глаза, потому что лицом он уже был обращен в его сторону. Хотя ему, похоже, было похрен. Дазай пару раз подходил к нему: ага, чутко он спит, хрен там. Он спокойно забрал у него первый раз уже высохшее полотенце, прогулялся смочить его и вернул на место. Спящее тело спустя пару минут почуяло живительную влагу и притянуло полотенце к себе ближе, свернувшись вокруг в него в калачик, что Дазай неотрывно наблюдал со своего места за столом, подперев подбородок рукой и тупо улыбаясь. Через некоторое время Чуя снова разбросал всего себя по футону – видать, действие холода закончилось. Забавно. Если еще раз так повторить, он снова свернется в клубок? Осаму исписал пару листов и не выдержал – он все же еще раз проверит. Не поленился – сходил снова намочить полотенце холодной водой, хотя оно еще толком не высохло, разве что нагрелось от тела; чай заодно себе заварил. Вернувшись – подложил мокрую ткань обратно, и уселся вкушать чаек и наблюдать представление.

 Приятный вкус чая матча расползался по языку, а Чуя тем временем во сне снова тянулся к источнику прохлады. Так трогательно, конечно. Можно так всю ночь развлекаться. Интересно, Чуя знает, что с ним можно проделывать такой трюк? Когда он сворачивается в комок, его коленки невольно оголяются, выглядывая из-под юката, и Дазай решает лишний раз не таращиться, а то его выдержка покатится к чертям. Он и сам себе удивляется, в том смысле, что столь бурно реагирует на такие детали. Мужчины прежде не привлекали его настолько именно в эстетическом ключе. Хотелось бы знать, насколько глубок интерес одного сотрудника французского консульства к Накахаре.

 Эти мысли не отпускают его до самого момента, когда рассвет уже вовсю раздаривает свои лучи земле, мол, заждалась? А вот и я! Осаму не закончил свою писанину, но и ему требуется отдых. Он сделал наброски, чтобы потом добить дело, а пока сидел, прижавшись спиной к сдвинутым сёдзи и вытянув ноги, следя за тем, как просыпается жизнь в его саду. Его клонило в сон, и вообще он полный болван, что опять работал всю ночь, но это самое продуктивное время. Даже если днем делать нечего, пиши да пиши, все равно на что-то отвлекаешься. Когда Акутагава только появился у него, Дазай первым делом решил оценить его способности в области прокрастинации, и, оказалось, что парень-то к ней куда более устойчив, чем он сам. Впрочем, до идеала – Дазай всегда это знал – ему на самом деле далеко, что бы там его вечно мрачный и сладкий мальчик не думал о нем. А вот ночью эту проблему почему-то удавалось проще решать, он был куда более внимателен и сосредоточен, выдавая сразу большой объем работы. Только потом наступали неприятные последствия. Дазай иногда думал, что, может, он просто нормально не высыпается, от того все эти видения и желания убиться его посещают, что-то неправильно работает в его организме. Но в итоге забивал на это все и делал так, как ему удобно. Читать тоже любил по ночам, но пока лежал в лечебнице привык делать это днем, так как пару раз за попытку читать ночью, ему влетело от Мори-сенсея, и тот угрожал изъять у него все книги. Пришлось подчиниться и перестроиться. Не так уж было и плохо. И все же ночью работать было как-то привычнее.

 Вытягивая руки вверх и потягиваясь, широко зевая, Дазай глянул в сторону футона. Чуя явно балдел. Хорошо так развалился. Сопел себе мирно, даже ни разу не проснулся. Так уж ли сильно он ощущал со стороны Дазая угрозу? Стоит задуматься и принять еще один балл в свою пользу. И вообще, чего он тут расселся?

 Осаму уже не видит смысла соблюдать тишину и осторожность. Он подползает ближе к Чуе, вдвоем на футоне они поместятся, только если прижаться друг к другу, заманчиво, но это потом. Волосы у лисенка взлохмаченные, раскудрявились, и Дазай не отказывает себе в удовольствии впутать в них пальцы, а затем ласково провести по щеке, склоняясь прямо к губам. Чуя реагирует спустя полминуты, выдавая откуда-то из груди хриплый выдох и податливо открывая рот больше, из-за чего Дазая слегка срывает и он подминает под себя сонное расслабленное тело, которое, кажется, совсем еще не осознает, где оно и кто над ним. Чуя с легким стоном чуть вскидывает бедра, прижимаясь, а Дазай только и успевает ловить носом воздух, потому что рот совсем уж занят, схватывая слабые приглушенные стоны. Блядь, он вообще-то не рассчитывал, что его так легко вот унесет и захочется раздвинуть коленом ноги, и войти в мягкое тело глубоко, выдавливая еще более проникновенные и даже болезненные всхлипы. Едва приоткрывая глаза, Чуя отвечает на его поцелуи, пусть это и не совсем осознанно, но Осаму готов поклясться, что прежде еще не испытывал столь бурного желания никогда не отпускать чей-то рот. Хотя ему все же приходится это сделать, чисто чтобы понять, сколько еще мгновений осталось до того, как до Чуи дойдет, кого он сейчас целует, а потом сколько будет времени в запасе, чтобы увернуться от кулака в морду. О том, с кем Дазая могли перепутать, хотя казалось бы, он предпочитает не думать.

 Чуя никак не может заставить себя раскрыть глаза, все жмурится; Дазай же привстает над ним, позволяя схватиться за свое плечо, и в какой-то момент Накахара все же разлепляет веки и таращится прямо на него. Хрен поймешь, чего там у него на уме, смотрит вообще будто бы без единой мысли, затем переводит взгляд куда-то в сторону и пытается чуть запрокинуть голову, словно хочет осмотреться и убедиться, что это все ему не мерещится, а хозяин дома в любой момент готов держать оборону. Наконец, на него снова переводят взгляд. Рыжий на миг поджимает губы, а потом сдавленно произносит:

 – Сука, ты же обещал, что ни будешь ко мне лезть! – он не пытается ни вырваться, ничего, ощущение, будто на него сейчас вновь упала вся тяжесть мира, и он не спал сладко всю ночь, обнимаясь с мокрым полотенцем.

 – Ну-ну, я свое обещание четко сдержал. Помнишь, что я сказал? В течение ночи – ни пальцам. А сейчас, смотри, лисенок, уже утро, светло совсем.

 – Ты просто дьявол, – у Чуи перехватывает дыхание, когда его резко целуют в белеющий участок груди, там, где распахнулось юката, а потом резко отпускают, чтобы не отхватить самому. Но Чуе пофиг, он растягивается на футоне, несмотря на наличие угрозы рядом, вытягивает руки за головой и смотрит в потолок; в какой-то момент хмурится, а потом вытаскивает из-под себя несчастное полотенце, мнет его в руках и откидывает в сторону. – Ты реально сидел здесь всю ночь?

 – Я здесь работаю, если ты не заметил. Ну и ночую по большей части, – Дазай оглядывает помещение, словно сам пытается его оценить.

 – И ты всю ночь сидел и писал? – Чуя скептически приподнимает одну бровь. – Впрочем, без разницы, – он садится, пытаясь немного размяться. – Скажи, чтобы мне вернули мою одежду.

 – Ты уже сбегаешь?

 – А по мне видно, что у меня есть желание задержаться здесь еще?

 – А у тебя какие-то срочные дела? Рембо-сан очень ждет тебя? – Дазай внешне пытается казаться безразличным и не показать, что в его словах кроется желание поддеть.

 – Он все еще в Токио, – Чуя поднимается на ноги и выглядывает на улицу, а Дазай едва сдерживает смех от того, как у гостя сейчас растрепаны волосы. Накахара именно в этот момент тянет руку к затылку, словно почувствовал что-то, но, скорее всего, он просто по привычке пытается примять пряди, что ему не особо удается. – Во второй половине дня меня еще ждет работа в ресторане. Не говоря уже о других поручениях. Я вообще не должен был у тебя тут застрять!

 – Приходи ко мне опять, – негромко произносит Дазай, словно предлагает что-то такое обычное и кому-то с кем давно знаком, кого не возмутит и не поставит в тупик подобное предложение.

 – Я еще пока умом не тронулся, чтобы добровольно на такое подписаться. Ты и сам псих, и здесь у тебя неспокойно.

 – Да ну, брось, очень даже весело, да и ты неплохо выспался, не отрицай, – Дазай приторно улыбается, когда Чуя, недовольный, поворачивает к нему голову. Отрицать ему сложно. Выглядит он отдохнувшим. – А если придешь, я дам тебе почитать другие свои рассказы. Или даже что покрупнее.

 Осаму вообще-то не было уверен, что этим сможет зацепить его, сказал чисто так, не зная на самом деле, чем его таким заманить, учитывая, что упираться он будет из принципа. Однако на него внезапно смотрят заинтересовано. Больше – видно, как Накахара взвешивает все за и против и, кажется, жестко мысленно спорит сам с собой. Дазай так и сидит на полу, борясь с тем, чтобы не завалиться на футон, потому что отсутствие сна начинает бить по мозгам, а еще вдруг есть дико захотелось, и девочки, наверно, уже поднялись, чтобы что-то приготовить, и только сейчас Дазай еще и вспоминает, что у них там беспокойным сном забылась Хацуё-тян – черт, про нее он совсем забыл! Анго уже должен был получить его послание, стоит ждать ответного. У него совсем сейчас нет настроя разрешать проблемы этой гейши, как бы ни было ее на самом деле жаль, но, кажется, отвязаться он не сможет, а то к чертям отправится весь его благородный образ.

 – Я подумаю.

 – А? – Дазай переспрашивает не из-за того, что хочет, чтобы Чуя повторил, а в самом деле не понял, к чему это было сказано, так как мысленно он все еще не расстался с Хацуё-тян, прикидывая в голове, что еще бы мог для нее сделать, возможно, с выгодой для себя.

 – Насчет зайти к тебе. Хотя ты сам подкинул мне работу, на это тоже уйдет время.

 – О как. Не думал, что ты так легко сдашься, – Дазай в самом деле удивлен, он растекается по футону, теребя бинты на шее и заваливается на спину, таращась в потолок – там, наверху, болтается петля. Внезапно так хочется сунуть в нее голову, он даже вытягивает руку, словно хочет дотянуться, но наличие постороннего человека в комнате отвлекает от суицидальных мыслей. Кстати, о нем. Дазай подумал о том, что допишет небольшую сцену к рассказу, что накатал ночью. Ему до боли в груди понравился этот образ дрыхнущего Чуи, и танцующий демон заглянет к нему. Это не поменяет сюжет, скорее послужит дополнительным описанием к поведению демона, к его угасающей человеческой сущности, а сам автор просто будет ловить удовольствие от описания сцены, которую наблюдал все ночь. Сплошная красота и эстетика. Петля подождет.

 – Я просто понимаю, что ты тоже не отвяжешься. Не хочу, чтобы ты приходил в тот дом или в здание консульства.

 – Ну, главное было дать тебе повод приходить сюда.

 Чуя предпочитает никак не комментировать.

 – Есть закурить? – внезапно спрашивает он.

 – Не замечал, что ты куришь, – Дазай немного удивлен, он переворачивается на живот и озирается, будто в поисках, а затем, будто вспомнив, мотает головой.

 – Когда бы ты успел заметить? Мы, к счастью, не так часто виделись.

 – Ну, я не совсем об этом, – Осаму многозначительно прикладывает пальцы ко рту – Чуя щурится, а потом нервно вздрагивает, уже жалея о том, что спросил.

 Дазай лишь ухмыляется, а затем поднимается.

 – Пойду узнаю, что там насчет завтрака, заодно проведаю Хацу-тян, чтобы ты не говорил, что я тварь бессердечная. Ну и шмотье твое принесу, хотя в этом ты гораздо лучше выглядишь, – Дазай выскочил в коридор прежде, чем Чуя успел хотя бы недовольно цыкнуть.

 В итоге со своим гостем он толком и не попрощался. Появление Осаму в доме девочек спровоцировало у Хацуё-тян приступ очередного слезоотделения, и просто не получилось легко вырваться. Дабы никто не усомнился в его высоких моральных качествах, Дазай так и остался с ней, выслушивая целый поток жалоб на человека, из-за которого она оказалась в таком положении. Честно говоря, Дазай не считал ее такой уж жертвой и прекрасно знал, что она сама первым делом приняла внимание этого Такахаси, но теперь уже было поздно о чем-то жалеть, и, слушая ее, Дазай, признаться, испытывал желание уже не просто обломать его по всем фронтам, но и сделать гадость. И даже не только потому, что ему было жаль эту гейшу, которая в своей трагедии не сразу поняла, на какой пусть ступает, а просто раздражал определенный тип людей. Быть может, стоит поразмышлять о чем-то радикальном в его отношении?

 Он завтракал вместе с Хацуё, когда примчавшаяся Кёка-тян сообщила, что их гость все же слинял, а еще она притащила послание, что с утра передал ей Ацуши-кун. Насчет первого Дазай немного сожалел, но решил, что сейчас даже хорошо, что Чуя удрал, тем более что он явно этого и жаждал, но как-то уже не было сомнений в том, что вернется сюда. Послание же от Анго он прочел, замерев с палочками у рта. Тот, как и предсказывалось, был очень недоволен очередной выходкой Дазая (блин, это выглядело так, будто Осаму сам притащил гейшу в свой дом и решил поиграть в ее спасителя, а то, что у него просто рука не поднялась ее выставить, как-то в расчет друг брать не стал), однако предложил встретиться во второй половине дня в городе, на что Осаму покривился, так как вовсе не горел желанием выползать куда-то в такую жару, но возражать не стал, тем более что ему лень было снова связываться с Анго, а если он не пошлет ему ответ, то, значит, принял его предложение.

 До своего отправления, Дазай еще немного успел поработать над ночным текстом, дописав для него задуманную вставку. Строчил он быстро, все еще вдохновленный тем, что всю ночь созерцал спящего Чую, а также сделал пометки для так и не появившегося перед его глазами Акутагавы, чтобы он это все начисто переписал. Надо сказать, мальчик себе много позволяет, прячась от него, но Осаму сейчас особо не было до него дела, поэтому он не стал пытаться его выкорчевать из домика, где он один хозяйничал, а собрался поскорее и, немного хмурый, вышел за ворота дома. Господи, ну за что такая жара? Осаму даже не стал надевать пиджак, а рукава рубашки закатал по локти, обнажая бинты, тянущиеся от запястий, хотя легче ему не стало. Прогуливаться в такую погоду – сомнительное удовольствие: все вокруг плавится и будто настроено на уничтожение живого, но Дазай любил бродить по округе. Здесь было множество небольших домов со своими маленькими садиками, всюду зелень и цветы буйно цветут, их поливают, и он бы сам не отказался, чтобы его кто-нибудь полил. Он немного прошелся пешком до храма, окруженного садом, что выглядел немного зловеще, зато тень там была идеальная, свет не проникал сквозь густые кроны деревьев, и там внутри будто прятали что-то сокровенное. Дазай никогда не проходил на территорию, а сейчас замер возле ториий, высившихся прямо перед каменными ступенями, что вели к главному зданию, что также от посторонних глаз скрывали деревья. В конце марта-апреле здесь всегда буйно цвела сакура, и Дазай иногда приходил побродить рядом, ступая по дорожкам, усыпанным розоватыми лепестками, что словно снег укрывали собой все вокруг. Дазай уже даже жалел о том, что рано закончившийся мерзкий и не менее душно-сырой сезон дождей провалялся в дурке – зелень в такие дни изумительна, глаз любуется и выхватывает оттенки, которых в любое другое время, особенно на таком солнце, не словишь. Зато сейчас здесь бурно цвела гортензия, демонстрируя все оттенки от фиолетового до синего, соперничая своим буйством с адзисай: кустики так сильно разрослись, что стали захватывать все вокруг, и могли своим розово-синим сиянием утянуть, утащить с основной дороги, и Дазай так вот едва не убрел. Прямо в храм. Анго явно не будет рад тому, если он опоздает – сейчас не до исследования местности вокруг дома, и Дазай поспешил поймать рикшу, что отвез бы его в сторону Бентен-дори, где среди всяких магазинов с безделушками, фарфором, шелком и прочей ерундой, на которую легко зарились прибывшие издалека европейцы и американцы, Сакагучи давным-давно облюбовал себе небольшое кафе, куда забегал каждый раз, когда у него возникало свободное время в течение рабочего дня. Дазай не был особо в восторге от этого места, зато там подавали вкусные суши. Повар, Мидзуки-сан, был родом из Осаки и уверял, что готовит именно по оригинальным местным рецептам, особо любил даже пересказывать их, правда, Дазай обычно ни черта не понимал, что он говорит, и дело было даже не в том, что он говорил всегда только на родном диалекте, а просто в отсутствии передних зубов. Ходила даже байка о том, как он их потерял, мол, помог каким-то иностранцам, что бродили тут в округе по магазинчикам, собираясь прикупить какой-нибудь японский меч и шелка для своих жен, когда на них напали некие сомнительные личности, и тут появился воинственный Мидзуки-сан, что, кстати, вполне можно представить, учитывая его грубый самурайский вид, хотя сам он всегда говорил, что происходил из простолюдинов, и заступился за несчастных, заплатив своими зубами. Однако Анго как-то, когда приходил в кафе в очередной раз вместе с Дазаем и Одой, поделился более правдивой версией, которая была жутко банальна: был пойман вместе с чужой женой. Дазай на самом деле не видел в этом банальности. Это извечная история: люди придумывают новые направления в искусстве, меняют политические строи, ударяются в философию, услышанную и до конца непонятую, изобретают новые верования, но в чем-то остаются преданными своим желаниям. На самом деле в этом что-то было.

 Только вот сейчас совсем не тянуло думать о чем-то таком: Дазай уже весь измаялся, пока его везли, и мысленно он очень сочувствовал до черна загорелому парню, что катил повозку с ним. Интересно, чем он занимается вне работы? С виду довольно молод, возможно, примерно одного возраста с Дазаем, силен, разве что на лицо страшноват, хотя едва ли мог травмировать чей-то эстетичный вкус: Дазая любых людей мог найти интересными, даже если они некрасивы или откровенные тупицы, последние вообще порой жуткий клад историй.

 Учитывая, какую толпу он содержит дома, не говоря уже о доме самом, Дазай иногда старался придержать свои траты, мало ли, однако все же заплатил парню больше положенного. Пролитый по пути пот стоил того. Входя в кафе, Дазай первым делом уткнулся в Мидзуки-сана, который в редких случаях отлучался от стола, за которым готовил, он крутился возле окна, пытаясь прицепить с внутренней стороны какой-то большой плакат, но никак не мог подлезть.

 – Что это у вас такое, Мидзуки-сан? Рекламировать новое блюдо собрались?

 – Ну, тут это не секрет, Дазай-сан, – он пинком пододвигает стул и взбирается на него. И разворачивается вместе с плакатом, прежде чем сделать еще одну попытку прикрепить его. – Как вам? Каори-тян рисовала, я за это бесплатно ее угостил. Талантливая девушка, правда, мать у нее сущая фурия, едва уговорил отпустить сюда. С такой мамашей она точно останется старой девой. Я бы сам на ней женился, но маман – надумаете жениться, Дазай-сан, прежде смотрите на родню, а то ведь потом маяться придется.

 Дазай по большей части пропустил мимо ушей его рассуждения, пристально и интересом разглядывая новое меню. Да, он слышал о Каори-тян, и она в самом деле недурно рисовала, раз так аппетитно смогла передать новые творения Мидзуки-сана, и Дазай ткнул пальцем сразу в несколько картинок суши.

 – Хочу вот это!

 – Мгновение, Дазай-сан! – и он тут же метнулся к столу, оставив плакат так и валяться на столике у окна.

 – О, Анго! – Дазай и не сразу заметил, что тот уже сидит, сжимая одной рукой кружку с холодным чаем, а другой то и дело встряхивает газету, краешек которой капризничал и не хотел выпрямляться. – А я думал, что я прибуду все же раньше тебя.

 – В такую жару все быстро выдыхаются, особо не поработаешь. Я решил не терять времени, – Анго кивнул в знак приветствия, краем глаза оценивая Дазая, а затем убрал от лица вредную газету и уставился на юношу так, словно искал на нем новые следы попыток убиться нахрен. Тот лишь хмыкнул.

 – Даже если я совершил очередную попытку, то ты все равно ничего не разглядишь.

 – Я не это высматриваю. А проверяю твою адекватность.

 – С этим вообще всегда проблема, смирись, – он сел рядом, кинув пиджак на свободное место. Жутко хотелось пить.

 – Как к тебе попала эта гейша? – Анго внезапно сразу решил перейти к делу, и Осаму лишь пожал плечами, Мидзуки-сан придвинул к нему стакан с холодным лимонадом, и тот, почти что счастливый, сделал пару глотков. Краткий миг желания жить.

 – Полагаю, пришла ногами. Как и любая другая. Как и мы с тобой, будь на ее незавидном месте.

 – Дазай!

 – Что? Ты спросил – я ответил. И вообще я все тебе разъяснил в записке.

 – Разъяснил. Ты, по сути, скинул все на меня. К тому же, думаешь, это так просто? Эта девушка сбежала практически из окия!

 – Не пересказывай мне то, в курсе чего я и так, да и осведомлен лучше, чем ты, – Осаму устало выдохнул, потягиваясь и разминая затекшие мышцы спины, вспоминая того рикшу, что его подвозил – вот у кого, наверно, все точно затекает, но и выдержка помощнее будет. – И не вижу ничего такого ужасного в том, что хочу помочь девушке. Но ты знаешь, что я держусь отстраненно от круга людей, среди которых мог бы найтись тот, кто способен бы был помочь Хацу-тян, да и кто я для них, если уж так посмотреть? А ты, разве не готов помочь другу?

 – Тебе, что ли? – Анго издевается, разглядывая его скептически, и Дазай искренне начинает смеяться, кивая в знак благодарности Мидзуки-сану, который подает ему тарелочку со своими новинками, и Осаму тут же подхватывает палочки, чтобы приняться за еду. – Ладно, у меня были одни мыслишки на самом деле. Если эта твоя гейша не особо притязательна, хотя…

 – Что тебя смущает?

 – Тот факт, что она помчалась к тебе.

 – Фе пофял? – рот забит рисом и рыбой – благословите вас боги, Мидзуки-сан! Это даже стоит того, чтобы даже быть однажды представленным в повести какой, разве что герой не узнает о том, что это именно его прославили: Дазай знал, что тот читает вещи, что он писал, но понятия не имел, что истинный автор сидит сейчас под носом и с удовольствием поглощает свеженькие суши.

 – Ну, она определенно на что-то рассчитывает. Да и твоя физиономия явно в приоритете.

 – Да ты признал, что я ничего, а всегда говорил, что мои бинты пугают.

 – Поменьше обматывай ими голову и будет терпимо.

 – Отвык от этого, пока валялся в дурке. Так, давай проясним относительно Хацуё. Я никогда не появлялся с ней на людях, ни в каком качестве, исключая день знакомства, но тогда она сопровождала моего знакомого, однако она бывала у меня дома. Ты же знаешь, я не могу не пожалеть девушку, – на этой фразе Анго закатывает глаза, – она мне в самом деле нравилась. Да и сейчас нравится.

 – Вот и возился бы с ней сам.

 – Не настолько нравится. Это нравится где-то на уровне того, что я вполне был бы готов вместе с ней шагнуть в море. Знаешь, связанные вместе руки и ноги, пена и песок, отсутствие воздуха в легких – одна вода да соль, романтика и все такое. Впрочем, это же тоже способ решить ее проблему, стой, надо подумать!

 – Не заткнешься, я прямо сейчас упакую тебя и отвезу туда, откуда забрал несколько дней назад.

 – О да, Мори-сенсей будет рад. Мне кажется, ему нравился процесс нашего общения. Я был у него, но мы недолго общались. Ощущение, будто он просто проверил, жив я еще или нет. Неважно. Анго, так у тебя кто-то есть, говоришь, на примете?

 – Да, один господин из Токио. Харасэ-сан. Вдовец. Человек хоть и выученный старыми нравами, но довольно демократичный, как бы сказали, во многих отношениях. Разве что ему уже за шестьдесят. Я давно с ним знаком. Состоятельный. Покрупнее будет этого Такахаси, разве что давно не являлся публике.

 – Он нам понадобится. Но у меня есть один вопросик. Ты же все знаешь, Анго, я уверен!

 – Что тебе еще от меня надо? – тот так насторожился, зажав палочками на тарелке суши и глядя на Дазая так, словно тот предложил ему убить этими же палочками сначала себя, проколом в горло со всей дури, а потом уже и самому убиться.

 – Да не пугайся так, я не прошу тебя выдавать все твои секреты, что ты узнаешь от больших людей, пока прокручиваешь свои сделки, больно надо. Но Такахаси Дзиро-сан, что о нем тебе известно?

 Анго смотрит на него в упор, потом все же вспоминает про еду и уже без всякого энтузиазма запихивает комок суши в рот, жевать – кажется, у него челюсть слегка сводит.

 – Что ты задумал?

 – Хочу устранить угрозу, – Дазай даже не пытается скрыть.

 – Не думал, что ты так далеко можешь зайти ради этой женщины.

 – Не совсем так. И вообще не буду скрывать, меня слегка напрягает то, что Хацу-тян примчалась именно ко мне, не в плане последствий, хотя я не могу исключать, что однажды Такахаси примчится и начнет барабанить в мои ворота, думаю, на заклание отдам ему Акутагаву – тот выйдет к нему с хмурым видом, и, скорее всего, незваный гость решит, что его только что прокляли взглядом, и развернется, но я о чем вообще… А! Раздражают. Прям охуеть как бесят подобные люди. На публике одно, а за завесой – та еще сука.

 Дазая при этом нисколько не задевает то, что он сам такой же. Не задевает до тех пор, пока он не вспоминает, что ему накануне вечером сказал Накахара Чуя. Теперь вдвойне захотелось что-то сделать.

 – Ты хочешь, чтобы я самолично позволил тебе натворить дел?

 – Анго, ты же знаешь, что я сделаю все так, что никто и не заметит, чья это была рука.

 Тут с ним даже не спорят. Дазай ухмыляется. Кажется, он почти наелся. Мидзуки-сан все подкладывает и подкладывает, но тяжело есть столько в такую жару, хоть он и глушит этот чертов сладкий лимонад, не понимая, как еще его не перекосило и не свернуло от сладости и жуткой кислоты.

 – Дазай, даже если я расскажу тебе о каких-то его темных делах, то ты вряд ли сможешь сделать так, что власти обратят на него внимание…

 – Я сам с этим разберусь.

 – Черт… Если честно, ты – последний человек, с которым хочется о подобном болтать. Несомненно, этой гейше в самом деле стоит держаться от него подальше. До меня доходила одна информация… Довольно деликатного характера.

 – Деликатного характера? Ты о том, что он любит до крови избивать и душить проституток в постели, а затем стал проделывать это и с гейшами?

 – Ты и без меня все знаешь, зачем тогда спрашиваешь?

 – Смертельные случаи были?

 – Были. Но сейчас нет смысла поднимать эти дела. Мы ничего не докажем.

 – Больно надо упираться. Дай мне просто имена несчастных, а вы, Мидзуки-сан, можно карандаш, – внезапно обращается Дазай к повару, который отвлекся на разделку рыбы, напевая шепелявую песенку, в которой едва-едва можно было разобрать слова. Тот немного удивлен, но все же протягивает из кармана фартука карандаш, и Дазай быстро начинает что-то царапать на салфетке. – Анго, ты на машине? Подкинешь меня до почты?

 Тот неуверенно кивает, глядя на то, как Дазай сжимает в руке салфетку с какими-то записями, которые тот не успел разглядеть.

 – По глазам вижу, что ты что-то коварное замутить решил.

 – И как я выгляжу? Опиши!

 – Кровожадно, – сразу выдает Анго, даже не задумываясь. – С тобой так часто, если ты не замечал.

 – Я, конечно, хорош, но не таскаю с собой зеркало, чтобы любоваться каждый раз своей физиономией. Ты, кстати, не ответил, дашь или нет, я мне нужен точный ответ, чтобы ты потом не уворачивался.

 – Ты вообще-то и не спрашивал, ты просто сказал: «Дай!». В твоем духе.

 – Главное, произвести эффект. Ладно, ты там подготовь этого вдовца, скажи, что у тебя есть, чем его утешить, Хацуё-тян все же придется вернуться в окия, о-каа-сан у них там строгая, но все же вполне адекватная, если узнает, что ее подопечная обзавелась данна, то позлится да примет обратно. Надо их поскорее вывести в свет, что называется. Все в твоих руках, Анго!

 – Ну ты и зараза!

 – У меня и без этого полно дел, – Дазай явно переигрывает, пытаясь показать, насколько непосильна его ноша, а сейчас так вообще встать тяжело, потому что нельзя за раз так обжираться! – Столько писанины! Даже нет времени подумать о том, как бы безболезненно убиться, что тебя явно порадует, да и так! Дела-дела-дела! Еще и капканы надо расставить!

 – На кого это? – Анго уже устал вздохом реагировать на его слова.

 – На лис, на кого же еще?

 – Даже спрашивать не буду, что ты там творишь.

 – В самом деле не интересно?

 – Я не Ода, чтобы слушать весь тот бред, что ты несешь.

 – И все же ты прислушиваешься!

 – От твоей активности трудно скрыться, и это при том, что ты бываешь весьма ленив.

 – Когда мне ждать от тебя вестей? Я сейчас о том человеке, Харасэ-сан, ты сказал, да?

 – Затягивать не буду, найду возможность увидеться с ним сегодня-завтра. Постараюсь как-нибудь деликатно все объяснить, боже, ради чего я это вообще делаю, – внезапное осознание для Анго дается тяжело, но отступать уже некуда, он и так понимает, что Дазай не отстанет.

 – Я так понимаю, Харасэ-сан человек одинокий? Сыграй на этом.

 – Я и без тебя знаю, как давить на жалость.

 – Дай мне знать, когда он наймет ее на о-дзасики или просто для похода в ресторан, не важно. Тогда я ее отправлю домой, ей определенно влетит, но о-каа-сан будет дурой, если упустит такой шанс.

 – Я оценил твой расклад, но все же не понимаю, чего ты так упираешься. Впрочем, развлекайся, мне не жалко.

 – Об этом потом можно написать рассказ, – Дазай выуживает из внутреннего кармана пиджака свой веер и начинает им обмахиваться, чуть оттянув бинты от шеи. – Ты уже собираешься?

 – Нет, еще есть немного времени. Посижу здесь. Останешься, загруженный ты наш?

 – Уговорил, – хмыкает Дазай, растекаясь по столу и с ужасом наблюдая, как Мидзуки-сан готовит для него какое-то угощение. – Вы меня разбалуете, Мидзуки-сан!

 – Вы болели, Дазай-сан, вам надо хорошо питаться! Вообще для меня загадка, как можно было столь теплой весной заработать воспаление легких! Это же могло и плохо кончиться! – сокрушается Мидзуки-сан сквозь свой беззубый рот, и Дазай косится на Анго, мол, не мог ничего другого придумать, а тот лишь незаметно пожимает плечами, типа, ляпнул первое, что в голову пришло, и скажи спасибо, что не поведал, где ты был на самом деле. Можно подумать, Дазай переживал, что о нем подумает какой-то повар. – Но главное, Дазай-сан, что вы не запустили болезнь, а лечились! А то получится, как у одного из персонажей романов Хориэ-сана! Помните-помните? Тот парень, прозванный Светлячком, который специально запустил болезнь и не обратился к врачам, решив, что так он наконец-то сможет умереть, а ведь и подумать не мог, что все будет так мучительно! Жестоко-жестоко! Вы читали, Дазай-сан?

 – Я не настолько глуп, как герои произведений Хориэ-сана, – довольно скучающе отзывается Дазай. – В жизни бы не стал ждать смерти таким образом. Хотя, может, дело в опыте.

 – Вам, должно быть, близки произведения этого автора, я только на днях перечитывал его первые рассказы, надо дать почитать их Каори-тян, хоть просветить ее немного, для чего вообще женщине нужен мужчина.

 – Хреновое пособие для сих целей, – задумчиво тянет Дазай, правда, за грохотом посуды его не слышат, да и Мидзуки-сан продолжает что-то там говорить о том, что любит читать, и Дазай снова радуется тому, что никто не в курсе, что из этой писанины принадлежит ему. Не хотелось бы, чтобы все это связывали с его личностью.

 – Между прочим, Дазай-сан, – в этот момент к нему движется тарелка с жирной такой порцией суши. Комок риса с рыбой. Выглядит дико аппетитно, но желудок жалобно стонет – он не заслужил, чтобы его так отягощали в самый разгар летнего зноя, но Осаму все равно тянет к себе тарелку и смотрит на обратившегося к нему человека. – Для разнообразия: что бы вы посоветовали почитать?

 – Что-нибудь, где описывается зима, – рука устала уже обмахивать веером. Он сейчас думает о том моменте, когда Чуя улетел в пруд к карпам (девочки утром доложили, что все рыбы целы, и чья-то очень желанная задница не превратила карпов в камбалу), и ему самому хочется теперь нырнуть туда же, и даже не утопиться, а просто освежиться. И чего Накахара вчера так жаловался – это же сейчас предел мечтаний!

 – Вы любите зиму, Дазай-сан?

 – Если сидеть в офуро, то почему бы и нет? – так, стоило вспомнить о существовании рыжей лисы, и теперь мозг работал только в этом направлении и добавлял, разве что не вслух: если сидеть в офуро с одним юношей… Этого еще сейчас не хватало, Дазаю и так дурно от переедания и высокой температуры воздуха. Черт, надо было все же трахнуть его с утра, сейчас бы легче было. Или, наоборот, хуже. Не исключено, не исключено…

 – Я бы хотел хотя бы раз взглянуть на зиму где-нибудь не в Японии. А в Европе! Накопить бы денег, да рвануть. Но я все же еще не расстался с идеей насчет Каори-тян, а это потребует вложений. К тому же я бы тогда увез ее в Осаку показать своим.

 – Анго, – Дазай замедляет движение руки с веером, таращась в одну точку, мысль посетила его только что, и он все еще не знает, стоит ли озвучить. Плевать. – Ты знаешь кого-нибудь во французском консульстве?

 – Чего это ты заинтересовался? Съездить куда надумал? – Анго лишь немного удивлен, пока еще не насторожился даже.

 – Интересуюсь.

 – Я со многими иностранцами контактирую по долгу службы.

 – Артюр Рембо. Знаешь такого?

 – Хм, дай подумать, – он пялится в газету, будто ищет ответ там. – Слышал, кажется, может, где-то пересекались. Но, как ты понимаешь, лично не знаком. Эй, надеюсь, ты нигде не косякнул, и мне не придется еще и с ним разборки устраивать?

 О, да у него прям нюх на нечто подобное. Нет, Дазай пока ничего такого не сделал.

 – Откуда ты его знаешь?

 – Познакомился на днях у него дома.

 – Даже не буду спрашивать, как ты проводил эти дни после выписки, учитывая, что в тот же день умудрился выкинуть номер.

 – Ты про Чую? – Дазай ухмыляется, наблюдая за тем, как Мидзуки-сан снова начинает штурмовать стул, дабы прикрепить плакат, что с таким старанием нарисовала для него любезная Каори-тян.

 – Про него, полагаю. Угораздило же тебя прицепиться.

 – Угораздило. Он, кстати, ночевал у меня сегодня.

 – Твою мать, что?!

 – Господи, что ж ты так орешь?!

 – Как он у тебя дома оказался? Не говори мне, что ты связал его и притащил…

 – За кого ты меня принимаешь? Сам пришел. Правда, пришлось поспособствовать этому, но не важно. А благодаря Акутагаве ему пришлось задержаться на ночь.

 – Дальше даже спрашивать не буду.

 – Они любовники с Рембо, – Дазай только сейчас понял, что ему срочно надо было кому-то выговориться по этому поводу. Кроме Анго жертв иных он не нашел.

 – Гадство, я должен был догадаться, что ты не просто так свои вопросы задаешь. Меня только не втягивай в это. Не надо мне международных скандалов.

 – Анго, а ты все же можешь что-нибудь для меня узнать про Рембо, а? – Дазай смотрит на него столь невинно, что Сакагучи хочется выбежать отсюда с диким воплем, останавливает разве только тот факт, что он еще счет не оплатил, а удрать будет некрасиво, даже если ему запишут все в долг.

 – Ты не много ли просишь? Совесть у тебя есть?

 – Не верю, что ты откажешь!

 – Я это и собирался сделать. Я согласился помочь тебе в просьбе с той гейшей просто потому, что сам знаю, какая сволочь этот Такахаси, жалко девушку, но лезть в такие дела! Избавь меня от этого! Что ты вообще к этому парню привязался?

 – Писательская душа требует жертв.

 – Укола в зад с успокоительным она требует, – недовольно бормочет Анго. – Нет, и не смотри на меня так! Не пройдет!

 – Черт. Надо менять тактику.

 Анго некоторое время смиряет его тяжелым взглядом, а потом замученно вздыхает, но так ни слова и не говорит. Дазай тоже более не пытается завязывать разговор. Секунды назад у него опять перед глазами плыло пространство, но все быстро вернулось на место, он даже толком не успел разглядеть ничего, лишь какие-то огромные окна, будто разноцветные, а потом все смазалось. Минут через пятнадцать они покинули кафе, едва отвязавшись от болтливого Мидзуки-сана, благо, что другие клиенты пожаловали; Анго подкинул Дазая до почтового отделения, но ждать его не стал, ссылаясь на то, что ему уже пора. Отправив послание с выдуманного им адреса, Осаму снова вышел под палящее солнце. С минуту стоял, глядя на небо, чуть прикрывая глаза рукой, раздумывал, в итоге сам себя отругал себе под нос и отправился ловить рикшу, чтобы добраться до дома.

Chapter Text

 Почему-то, когда Дазай оказался на территории собственного дома, он крался, словно боялся, что кто-то засечет его. Внимательно прислушивался. Кажется, девочки проводят уборку. Если он зайдет сейчас через главный вход, то его присутствие не сразу заметят, однако спалился еще на подъеме по ступеням, когда едва не навернулся, из-за того, что его уже начало вести от этой жуткой жары. Дурацкая слабость все еще время от времени его посещала, не говоря уже о том, что погода нещадно давила. Немного злясь, Дазай так и уселся на ступенях, откинувшись на спину, отбросив чертов пиджак в сторону и расстегнув часть пуговиц на груди. Надо срочно переодеться в юката, но ему теперь не так просто будет заставить себя подняться. Смотрел на голубое небо, где – сука! – ни одного облачка. Чуть опустил глаза – в поле зрения попали ветви сакуры, что росла у самого входа. Безумно красиво. Всегда больно почему-то смотреть на то, как весной она облетает.

 Он бы так себе и валялся тут дальше, но его уже давно обнаружили, и по грохоту гэта Дазай слышал, как со стороны сада на него движется целая армия.

 – Дазай-сама! – судя по голосу, Хи-тян возглавляет отряд. – Дазай-сама! Вы вернулись! Дазай-сама, а Акутагава-кун так и не выходит из своей комнаты! Мы стучали к нему! Мы даже хотели извиниться! Но он только обругал нас нехорошими словами, которые вы ему запрещаете при нас произносить!

 – Если подает голос, значит, все с ним нормально, – боже, Дазай не хотел разбираться еще и с душевной травмой своего ученика!

 – Мы принесли ему поесть, но еда так и осталась, он не взял ничего! – по голосу Сумирэ-тян вообще может показаться, что она сейчас заплачет, Дазай даже чуть приподнимается, чтобы глянуть на нее. Самая маленькая среди этой бешеной компании, хотя самая старшая.

 Стоят, выстроились. Хоть картину с них пиши. Даже в обычных юката, что на них сейчас, все такие прелестные. Дазай на автомате отпечатывает себе в голове образ, зелень, чуть смазанная солнечным светом, лишь дополняет картину.

 – Акутагава-кун не пропадет! – вещает он важным тоном. – Думаю, он достаточно силен духом, – а, может, и нихрена вовсе. – Меня больше волнует Хацуё-тян. Как она там?

 – Ичиё-сан все время с ней, – отвечает Мицуко-тян с легким поклоном. – Они в доме, там не так жарко. Хацуё-сан немного неважно себя чувствует, но ей надо просто больше отдыхать.

 – Дазай-сама, и все же! – Маая-тян выступает вперед. – Нас беспокоит Акутагава-кун! Мы не хотели его обижать вчера! Да еще и перед гостем!

 Ох, знали бы вы, невинные создания, как на руку вчера сыграли!

 – Ладно-ладно, прогуляюсь к нему, – Дазай отмахивается. – А теперь марш все работой заниматься. Кёка-тян, иди сюда.

 Девушка бодро выступает из толпы и замирает в поклоне. Тихая и молчаливая. Остальные с любопытством косятся на нее, о, эти голодные взгляды, но Дазай шикает на них, и они тут же мчатся обратно за дом. Кёка же смирно стоит, ожидая указаний.

 – Кёка-тян, можешь привести ко мне этого своего Ацуши-куна? У меня будет для него одно важное задание. Ты всегда говорила, что он юноша довольно шустрый. Поощрение прилагается.

 – Позвать его прямо сейчас?

 – Как закончишь дела по дому. Подружкам не болтай.

 – Поняла, Дазай-сама, – она изящно кланяется, а потом сама несется прочь по дорожке, гремя гэта.

 А Дазай тем временем заставляет себя подняться и дойти до домика, где затаился Акутагава. Изначально это помещение вообще никак не использовалось, хотя домик считался жилым, но, когда Дазай сюда перебрался, внутри хранилось какое-то барахло и старые поломанные перегородки, изувеченные ширмы. Он сюда сам в жизни бы не полез рыться, однако ж Рюноскэ сам попросил у него разрешения перебраться в это пыльное убежище, и Осаму не видел никаких препятствий. Он сдвинул сёдзи и прошел вглубь домика. По ощущениям тут прохладнее немного, может, из-за того, что в эту часть проникает мало солнца. Дазай пробирается до той части, где была комната Акутагавы, отмечая чистоту вокруг, однако сдвинуть фусума ему не удается. Так, забаррикадировался, значит?

 – Рюноскэ-кун! Не откроешь по-хорошему, я выставлю тебя отсюда ко всем чертям, и ты меня в глаза даже не увидишь! – главное, правильно мотивировать! Пусть и отдавало завышенной самооценкой, но Дазай зато практически сразу услышал шуршание и какой-то грохот, и створка уехала в сторону. Теперь можно было лицезреть вовсю виноватую мину.

 – Сенсей, я просто не хотел пускать этих мерзавок! Они с утра тут трутся…

 – А ты со вчерашнего дня не вылезаешь, – Дазай, обходя его, прошел в комнату, осматриваясь. Темновато, свет плохо проходил через закрытые сёдзи, и Дазай сдвинул их в сторону. Так лучше. Он заново оценил обстановку. Рюноскэ явно сидел только что за столом, что был завален бумагой. Кажется, время он проводил крайне плодотворно, и мужчина наклонился, чтобы взять листок.

 – Дазай-сенсей, это еще не готово, не читайте!

 – Ты же не про меня, надеюсь, опять пишешь? – хмыкает тот, всматриваясь в текст. – Интересно. Ты всю ночь тут работал?

 – Я…

 – А где то, из-за чего вчера весь шум поднялся? Или ты не слышал, что я тебе сказал? – Дазай озирается, словно ищет самое потайное место в полупустой комнате, задерживаясь взглядом на осиирэ и, кажется, угадывает правильно, потому как Акутагава еще больше начинает нервничать.

 – Это… Оно не стоит прочтения, я просто… Вы же говорите, что иногда надо просто писать что-то, чтобы отрабатывать стиль. Особенно, если прежде подобного не писал.

 – Интересный у тебя подход в таком случае, я не против как бы, однако, Рюноскэ-кун, это не повод тут прятаться. Я жду. Доставай. Или вытряхну все сам, – Дазай садится прямо на татами, кидая рядом свой пиджак, он невольно трет шею, чувствуя, что кончики волос снова стали влажными, здесь душновато, совсем уже не знаешь, куда деваться, хочется закутаться во что-нибудь мокрое.

 Рюноскэ тем временем весь взмок вовсе не от влияния погоды: он судорожно ищет в голове очередной предлог отказать, но и так прекрасно понимает, что его учителя не пробить ничем, косится на него чуть ли не с какой-то детской обидой, явно мысленно проклинает весь женский род и лезет в осиирэ, где все завалено книгами, и с самых верхних полок вытаскивает кучу листов. Дазай едва сдерживает комментарий в себе касаемо объема, ему сейчас на самом деле интересно наблюдать за смущением Акутагавы, пусть обычно это и бесит, но в этот миг тешит самолюбие.

 – Здесь все перепутано, это все из-за этих соплячек мелких, – бубнит Акутагава, складывая листы перед Дазаем, тот цепляет пальцами сразу несколько штук и начинает пробегать глазами. Вообще-то не предполагал зачитываться этими творениями, но раз пришел, и раз решил повоспитывать – придется.

 Молчал минут десять, а то и дольше. Рюноскэ все это время сидел на расстоянии на коленях, полусогнутый, боящийся поднять голову. Дазай пробегался глазами по тексту, откладывал листы аккуратно в сторону, выуживал новый наугад.

 – Знаешь, скажу, что ты не пренебрегаешь описаниями всего окружающего, хотя тут явно весь посыл направлен на действие. Вполне полноценно смотрится. Только знаешь, – и тут видно, как пальцы Рюноскэ сжимаются в кулаки, – ты все равно больно зажат. – Не хватает детальности, чувственности, что ли, хотя, уверен, тебе это по силам. Напиши еще что-нибудь подобное, только не со мной в качестве действующего лица, думаю, именно это тебя смущает. Ты сам себя смущаешься, Рюноскэ-кун. Ведь ты писал это все для себя.

 – Дазай-сенсей, я не хотел выразить непочтительность… Я…

 – Знаешь, мне даже обидно, – Дазай подается вперед, хватая его за подбородок, сильно надавливая пальцами, – мне казалось, тебе всего хватает. Или тебе лучше, когда ты не наедине со мной, а пишешь это вдали от меня? – он притягивает его себе ближе – на него смотрят во все глаза, затаив дыхание. – Можешь не отвечать. Здесь очень жарко, надо освежиться, ты вон тоже весь взмок – Дазай резко поднимается. – Скажу девочкам, чтобы все приготовили.

 До Акутагавы не сразу доходит даже. Наверно, дошло в тот момент, когда Дазай уже вышел из комнаты и бодро отправился в основной дом, чтобы подготовиться к принятию охлаждающей ванны.

 Родственник, который когда-то строил этот дом, явно был большим любителем бань, потому что над этой частью дома он особо постарался. Здесь можно было расположиться целой толпой, пространства было полно, а в дальней части располагались две большие бочки со ступенями. Зимой тут, благодаря печам, все протапливалось, и сидеть здесь было блаженством. В особо холодные дни Дазай даже перебирался сюда работать, сидя в передней части комнаты, скрытой перегородками и ширмами, запах масла смешивался с ароматом дерева – еще с тех времен, когда он жил в родительском доме это почему-то служило признаком уюта, но тут, в своих владениях, Дазай ощущал это куда острее. Пока он переодевается в юката, Ичиё-сан вместе с Мицуко-тян суетятся, наполняя бочку прохладной водой, чтобы можно было снять с себя стресс от зноя, раскладывают полотенца. Дазай иногда даже жалел, что никого сюда не приглашает, тут можно было бы чудесно посидеть большой компанией, но это были лишь его мимолетные мысли и идеи, пару раз он звал сюда Оду и Анго, зимой это было актуально, но втроем так вот собраться здесь не всегда удавалось, и он наслаждался жизнью в одиночестве.

 Тщательно сполоснувшись, перед тем как лезть в бочку, Дазай прежде раздвинул шире сёдзи, вид отсюда открывался на более заросшую часть сада, гортензии тут давно захватили все в свои права, было слышно, как журчит вода, что вытекала из пруда, и по привычке Осаму вслушивался в пение цикад. Кажется, прилетел кто-то новенький – чуть ли не посвистывает, такого звука прежде здесь не слышал.

 Прохладная вода практически возвращает к жизни. Дазай сладко зевает, рискуя скользнуть в бочку с головой, но вовремя одергивает себя, впрочем, попытка убиться все равно бы не оправдалась, потому что Акутагава наконец-то является. Было слышно, как он возится там где-то. Дазай водит по воде рукой, ощущая исходящий от нее аромат, вдыхает глубоко, что аж голова начинает кружиться, но ему хорошо, даже посторонние мысли и видения ушли подальше на какой-то миг.

 – Чего ты там возишься? – Дазай лениво чешет шею пальцами, а затем взмахом руки посылает брызги в сторону, замершего Акутагавы.

 – Я думал после вас зайти, сенсей.

 – Лезь сюда уже, – господи, опять приходится ему напрямую все говорить. И ведь он явно понимал все намеки, просто боялся совершить лишнее движение. Интересно, он с остальными так же нерешительно ведет себя? Женская половина этого дома не в счет.

 Дазай смотрит неотрывно на него, когда тот залезает и присаживается напротив, сразу же обхватывая колени. Хочется утопиться от этой дурацкой скромности. Дазай лишь заново смачивает руку и прижимает к своему лбу. Господи, как хорошо все же. Вода быстро нагреется, но все равно еще можно посидеть немного в свежести.

 – Дазай-сенсей, я вчера нормально даже не извинился перед вашим гостем. Все хорошо?

 – А что может быть не так? – Дазай потягивается и снова зевает. Ну да, он же ни черта не спал ночью. Прикрыв один глаз, смотрит на Рюноскэ, что так и жмется спиной к бочке, то ли смущаясь Дазая, то ли ему просто неуютно от того, что его пустили в хозяйскую баню. Точно, Осаму как-то и не подумал об этом. Ученик не был вовсе тут у него на позиции слуги, но все же благами, что предназначались для тех, кто жил в главном доме, практически не пользовался, а Дазай просто особо на это не обращал внимания. Только вот сейчас и задумался. Или же… Акутагава бросает на него украдкой взгляды, и только потом доходит – кажется, он впервые видит его полностью без бинтов. Акутагава лишний раз обычно боялся их как-то задевать, никогда не спрашивал, что под ними, а тут мог воочию наблюдать все эти толком не заживающие порезы. Дазай прикладывает пальцы к следам полосы на шее и видит, как того передергивает. Бедняга. Но Дазаю откровенно похуй.

 – Я уронил постороннего человека в пруд, – Рюноскэ, сглатывая, находит тему для разговора, не самую удачную, – да еще и это жуткое представление. Позор какой-то.

 – Поверь мне, он пережил это.

 – Надеюсь, он не отказался от работы, которую вы ему предлагали?

 – Насколько я знаю, он все забрал с собой. Тебя это должно заботить меньше всего, – нет, если Дазай еще сейчас пронежится в этой бочке, то он точно уснет, надо вылезать. Акутагава дернулся, когда его сенсей резко поднялся и отправился выбираться. – Сиди, я просто уже не могу, всю ночь работал, спать тянет.

 – Вы что-то новое написали?

 – Да, я отложил все для тебя. Разбери, будь добр, вместо того чтобы прятаться от меня, – Дазай замирает на ступенях, опускаясь на колени, из-за чего оказывается на одном уровне с лицом Акутагавы. – Ты ходишь к девушкам, Рюноскэ-кун?

 – К девушкам, вы про…

 – Да черт, я не про тех, что тут живут! Ты понял, о чем я!

 – Я, бывает, но… Тут всегда много работы… И мне хватает…

 – Кого? Меня тебе хватает? – Дазай крепко хватает его за волосы, отбрасывая голову назад и тянется чтобы зажать кожу на чужой шее зубами – у уха раздается сдавленный стон. – А то, что мне говорили? Когда ты трогаешь себя, ты думаешь обо мне, да? – он ведет языком по его подбородку, чуть задевая зубами. – Что ты делаешь? Просто дрочишь себе или просовываешь в себя пальцы? Сколько?

 – Сенсей, то, что они говорили…

 – Что ты делаешь, Рюноскэ, я хочу знать! – Дазай отпускает его и спускается на пол, хватая полотенце и обтираясь им, давая юноше, пожирающему его глазами, насладиться в полной мере зрелищем. – Ты же писатель, Рюноскэ, не бойся говорить о разных вещах с людьми.

 – Это личное.

 – Может быть. Но не для меня. Вылезай давай, я хочу видеть в таком случае.

 – Что?! – кажется, он готов утопиться от ужаса.

 – Уверен, у тебя отличное воображение, но живьем оно все же лучше, согласись. Пользуйся моментом, – забросив полотенце на плечо, Осаму проводит пальцами по собственному телу, замирая рукой на собственном члене, обхватывая его, смотрит на свою жертву, которая все же выбирается из бочки и застывает на верхних ступенях.

 Осаму, ну, как всегда, невольно вспоминает Чую, когда они утром целовались, и тот прижимался к нему, очевидно, полагая, что это совсем иной человек, и это бесит, поэтому лучше переключиться на реальность, и он, поглаживая себя, наблюдает за тем, как Акутагава, чуть спустившись вниз и разведя ноги, окунает пальцы в чашечку с маслом, что было оставлено рядом с бочкой, и начинает аккуратно вкручивать в себя сначала один палец. Голову он запрокидывает, но чуть смотрит вбок, чтобы видеть своего сенсея, что тоже неотрывно следит за ним. Влажное тело манит, и Дазай невольно ведет языком во рту, словно хочет коснуться им мягкой розовой плоти, что сейчас обнажена, – Рюноскэ чуть сжимает свой член, но потом отпускает, пытаясь упираться рукой в ступени, а другой погрузить уже два пальца еще глубже в себя. Подойдя к нему, Дазай опускается и прижимается губами к колену, чуть пронзая кожу зубами, а рукой оглаживая внутреннюю часть бедра. Он ведет пальцами так, чтобы специально не касаться особо чувствительных мест, но потом все же накрывает рукой головку члена Акутагавы, вслушиваясь в его сдавленный всхлип, чуть давит подушечками, затем сильнее и даже больно, но тот только активнее двигает пальцами внутри себя. Уже три. Аромат масла, слегка сладковатый, но освежающий, начинает еще сильнее бить по ощущениям, Дазай сам окунает пальцы в скользкую массу и вымазывает ею сначала свой член, а затем вздрагивающего просто от его близости юноши. Он убирает его руку и заставляет спуститься, обхватывая крепко за ягодицы, притягивая ближе к себе; их члены соприкасаются, и Рюноскэ ахает, явно желая уже чего-то большего. Дазай чуть держит его за поясницу, другой рукой скользит меж ягодиц и резко проталкивает внутрь тут же напрягающихся мышц сразу три пальца и двигает ими куда яростнее, из-за чего его ученик уже не может сдерживать стоны уткнувшись лицом ему в шею. Освежающего эффекта ванной будто бы и не было – снова жарко, сердце бешено качает кровь; Дазаю хочется целоваться, но не с Рюноскэ, поэтому он только плотнее сжимает зубы, отключая свои мысли и ловя ощущения здесь и сейчас. Он прекрасно знал, что не получит должной разрядки, мысли о Чуе все равно останутся при нем, но на Рюноскэ всегда было приятно отвлекаться, поэтому надо было пользоваться моментом, а тот уже сам задирал ногу, обхватывая его ею.

 – Сенсей, пожалуйста, больше не могу!

 – Хочешь, кончить с моей помощью?  – спрашивает он в самое ухо, и специально толкается в него бедрами, что аж самого начинает мутить… – Ну?

 – Хочу, – голос дрожит, чуть ли не плачет.

 – У меня есть одна мысль, – она была с самого начала, и Дазай просто готовился к тому, чтобы ее воплотить: он буквально заставляет юношу растянуться прямо на полу, отрывисто целует в губы, ведя языком затем по шее, груди, облизывая ребра и ловя ароматы с тела после ванны, целует живот и не отказывается себе в удовольствии немного подразнить член, но кончит Акутагава все же иначе.

 Он разводит ему ноги шире, одну закинув себе на плечо, тянется к чашечке с маслом, придвигая ее к себе ближе, окунает туда пальцы, прежде вымазав себя, а затем еще раз – и снова вводит пальцы в нетерпящее дрожащее тело. Проход уже неплохо разработан, но Дазай эгоистично не собирается дать того, что хочет его ученик, и начинает погружать в него сразу четыре пальца, чуть проталкивая и пятый.

 – Дазай-сенсей, – тот чуть ли не вскрикивает, скорее, даже от неожиданности, – о боже!

 Лучше бы Акутагава на самом деле не смотрел на него. Дазай облизывает губы, словно собирается разделывать тело, лежащее перед ним, глаза затуманены, он упирается пальцами в простату, мышцы вокруг пульсируют и рефлекторно сжимаются. Рюноскэ стонет, пытаясь дотянуться до своего члена, но его ощутимо шлепают по рукам, а затем и по заднице.

 – Не смей, так кончишь, – более нежничать он не намерен и уже довольно грубо проталкивает руку прямо в анальное отверстие, Акутагава дергается, дышит прерывисто, кажется, он даже испуган, а движения только резче и становятся. – Больно? Закончить?

 – Нет, – чуть ли не всхлипом, сильно жмурится, пытаясь сдержать слезы.

 – Правильно, терпи, а то встану и уйду. И тогда единственное, что будет ублажать тебя в этом доме, твоя рука.

 Рюноскэ еще сильнее прошивает дрожь. И от больного удовольствия, и от ужаса. С ним еще никогда не разговаривали так, серьезность тона сковывает. Дазай кусает его ногу на своем плече, его собственный член тоже болезненно тянет, но он не отвлекается, и ему плевать, что на полу следы крови, и кровь на губах Акутагавы от того, как сильно он закусывает губы. Дазай хватает чашечку с маслом и льет прямо на яички Рюноскэ, вязкая субстанция стекает ему на руку, позволяя проникать глубже, выбивая громкие стоны.

 – Больно? – снова спрашивает он, частично вытаскивая руку, но все еще оставляя пальцы внутри и давя на размягченные стенки.

 – Не останавливайтесь! – юноша выдыхает и по глазам его уже понятно, что он давно уже не реагирует на боль, пальцами шарит по полу, не находя опоры, его бьет дрожь, он полностью раскрыт и уже как-то не пытается скрыть свое мазохистское возбуждение, пока не кончает себе на живот, выгибаясь в спине и не пытаясь даже сдержать крик. В такие моменты он и вовсе забывает о том, что они в доме не одни. Стоит ли после этого обвинять девочек в любопытстве?

 Осаму, тяжело дыша, убирает руку, не отрывая глаз от пульсирующего после сильного оргазма отверстия, и сжимает свой член, давя большим пальцем на головку. Кто бы знал, как он сам страстно желает кончить. Он бы дал сейчас Акутагаве в рот, но тот слегка невменяемый, дольше будет соображать, что от него надо, впрочем, даже так хорошо. Тут можно и так кончить, глядя на то, как расслабляется распластанное на полу тело.

 Потянувшись за полотенцем, Дазай сначала вытирает руки, а потом проводит им по телу Акутагавы, который вздрагивает, когда его касается меж ягодиц чуть влажная ткань. Осаму, чуть пошатываясь, поднимается и кидает полотенце на него.

 – Напиши об этом. Все свои ощущения. Все, даже то, как ты мысленно признаешься мне в любви и просишь трахать тебя бесконечно, как ты касаешься этих шрамов на моем теле. Все что здесь – лишь физическое влечение, ничего больше, это я и так могу ощутить, на более ты открыться со мной не способен. Не можешь – так, пиши, все пиши, не переписывай, я буду смотреть только черновики. Даже если ты сейчас в какой-то момент хотел проклясть меня – это тоже. Можешь считать, что у меня странные подходы к литературе, но дело даже вовсе не в ней. Ты никогда не напишешь того, что истинно собьет читателя с ног, если не ощутишь сам.

 Говоря все это, Дазай хочет знать, верит ли ему Акутагава. Ведь он сейчас лукавит. Ведь в нем самом, касаемо ощущений, еще больше пустых мест. Не все получается заполнять, и это есть горькая правда, но пусть он думает, что его учитель столь идеален, что позволяет себе поучать с таким апломбом и пафосом.

 Он специально оставил его одного. Быстро омылся, вырядился в юката и отправился проведать Хацуё-тян, кроме того, необходимо было ее просветить относительно знакомства с Харасэ-саном. Девушка сильно задумалась, видимо, пытаясь вспомнить, кто это, но в итоге замотала головой, давая понять, что этот человек ей незнаком, но и сомнений никаких не выразила; Дазай даже отметил, что сейчас, немного очухавшись, Хацуё выглядела куда более уверенной в себе, более слез лить не собиралась, даже подумывала вернуться в окия, но Дазай все же тормознул ее – храбрая девочка, но лучше будет, если она поступит так, как он говорит. Они разговаривали наедине, когда в комнату скромно заглянула Ичиё-тян, сообщая, что к нему пришел Ацуши-кун.

 – Дазай-сан, – Хацуё вовсе не хотела его отпускать, но по какой-то причине не решалась заговорить об этом. – А Такахаси-сан? Он же все равно от меня не отстанет. И будет распускать слухи. Уже, наверно, по всей Асакусе разнес все. О-каа-сан знает, что я не такая, но все равно будет очень зла, если он продолжит давить.

 – Я подумал об этом. Как раз этот момент и хочу разрешить. Скоро ты вернешься в Токио, – он поднялся с пола, выпуская ее руки из своих и направился к выходу, уже на улице его догнала Ичиё-тян.

 – Дазай-сан, ей в самом деле стоит опасаться этого человека. Вчера, когда мы помогали ей принять ванну, я видела следы у нее на теле. Глубокие раны, толком даже не зажили. Она не позволила нам обработать их, но я дала ей мази.

 – Я представляю, Ичиё-тян. Присматривай дальше за ней. Анго отправит мне сообщение, как только договорится с нужным человеком, отслеживай, я сразу должен буду знать.

 Прежде чем встретиться с Ацуши-куном, Дазай быстро зашел в свой рабочий кабинет, где небрежно на листках сделал несколько записей. Одно послание упаковал в конверт, другое просто свернул и грубо перемотал бечевкой. Еще пока он возился, услышал какой-то шум в центральной части дома, но особо значения не придал, пока сам не явился в большую комнату, еще на подходе слыша, как Акутагава на кого-то орет. Дазай хмыкнул: честно говоря, он наивно полагал, что тот до сих пор валяется в бане без чувств, а он, оказалось уже шустро носится по дому и кого-то гоняет. Как воспылал-то сразу энергией!

 Насчет шустро – тут Дазай погорячился, потому что Рюноскэ стоял опираясь о стену и чуть держась за поясницу, ах, ну да, завтра он еще точно промучается, расплата за удовольствие она такая, хотя почему-то Дазай тешил себя мыслью, что помани он его снова – тот помчится следом и с готовностью раздвинет ноги, но он вообще тут же забыл о том, что еще бы мог с ним сделать, когда увидел, что на ступенях снаружи стоит Кёка-тян, а с ней парень чуть младшего его ученика, одетый в европейскую одежду, немного взмыленный, но явно полный энтузиазма. Правда, кое-кто сейчас готов из него выбить все, включая дух живой.

 – Акутагава-кун, что ты тут расшумелся? Мне казалось, что ты вообще должен быть сейчас в моем кабинете и работать с текстами, ну или, – Дазай чуть склонился к нему, – положить свою задницу на что-нибудь мягкое и дать ей отдохнуть до следующего раза, а?

 Весь воинственный настрой тут же сбило, но злости не убавило.

 – Дазай-сенсей, я ни за что не пущу его в этот дом!

 – Ты про Ацуши-куна? А в чем дело?

 – Дазай-сан, он клевещет на меня! – подал голос мальчишка, решаясь подняться по ступеням выше. – И сам же, наверно, распускает эти грязные слухи!

 – Я что-то не в курсе, вы знакомы?

 – Нет, сенсей, но я знаю, что в округе про него судачат, будто он подворовывал, ни за что не пущу такого человека в дом.

 – Это не правда, Дазай-сан! – голос у Кёки спокойный, уверенный, честно говоря, выглядит она сейчас адекватнее этих двоих. – Акутагава-кун просто злится, вот и болтает всякую ерунду. Они пару раз сцепились здесь на улице, Акутагава-кун получил, вот и успокоиться не может!

 – Тебя уделали? – Дазай с неким удивлением смотрит на него. – Интересно.

 – Прошлый раунд был за мной, Дазай-сенсей, – заявляет чуть ли не с гордостью и будто бы просьбой погладить его за это по головке. Или еще где. Осаму лишь фыркает.

 – Кёка-тян, проводи своего приятеля в мой кабинет, – рукой он показал, что сделать это лучше всего со стороны сада, Акутагаву же он заталкивает в дом, закрывая вход. – Я не стал орать об этом на всю улицу, но тебе ли осуждать кого-то в воровстве, а?

 – Я каждый день ненавижу себя за это, Дазай-сенсей, и презираю за это других.

 – Твою ж мать, где ты этого набираешься? Я такому точно не учил. Мне плевать, что за терки у тебя там с этим пацаном, но мне он нужен для выполнения одного поручения, я, знаешь ли, тоже много о чем наслышан, и меня в последнюю очередь будет волновать твое мнение, так что займись чем-то более полезным, чем распугивать людей, – Дазай толкает его к стене, вжимая своим телом и склоняясь к уху. – Как ощущения? Все еще больно? Вижу, что больно.

 – Не больно.

 – Да ладно? – он отстраняется. – Тогда ночевать будешь у меня, – на этой фразе Дазай видит, как глаза ученика в легком ужасе раскрываются – он явно не готов повторить, но Осаму лишь чмокает его в губы, не объясняя, что просто собирается разобрать с ним свои записи, ну и как бы не против отсосать ему все-таки, калечить своего подопечного он пока что не собирался, и оставляет одного, слегка хлопнув рукой по заднице.

 Иногда приятно иметь дома того, кого можно грубо приласкать. Рюноскэ податливый такой. Не то, что некоторые.

 В кабинете Ацуши и Кёка-тян ожидают, словно солдаты, выстроившись на линии фронта, Дазаю так и хочется бросить «вольно!», проходя мимо, но он лишь садится у столика, кладя на него подготовленные записки, которые так и таскает с собой.

 – Дазай-сан, мне приятно познакомиться с вами лично, – Ацуши тут же кланяется, утыкаясь взглядом в пол. – То, что несет Акутагава, – все неправда.

 – Да мне без разницы, – отмахивается Дазай. – Я и так о тебе наслышан. Кёка-тян, ты свободна.

 Девочка немного неуверенно глядит на него, будто в чем-то нехорошем подозревает, но потом склоняется и быстро выходит, не глядя более в сторону Ацуши. А тот так и не смеет выпрямиться.

 – Ладно, ты не упирайся, я оценил твое почтение, – хмыкает Дазай. Черт, снова душно, когда там уже солнце окончательно скроется? – Ацуши-кун, у меня к тебе будет очень важное поручение. Не сказать, что опасное, но надо будет быть очень осторожным.

 – Без проблем, – он уже стоит ровно и готов внимать, смотрит с интересом. Неплохо.

 – Ты хорошо ориентируешься в Токио?

 – Приходилось бывать. Мне придется ездить туда?

 – А что-то смущает?

 – Это не дешево для меня, – надо же, какой честный.

 – Я дам тебе деньги на транспортные расходы. Кстати, в том доме, где ты служишь, тебе достаточно платят?

 – Мне хватает. Хотя поручений не так много. Фукудзава-доно человек закрытый. Вы и сами, наверно, в курсе. Я, правда, пока что не предупредил его о том, что буду у вас.

 – И не распространяйся. Не думай, что я прошу тебя ему врать, но все же. Просьба немного деликатная, лучше, чтобы никто не знал. Начнешь сегодня же. Смотри, Ацуши-кун. У меня есть два послания. Одно ты лично должен будешь доставить по адресу, что тут указан, причем передать таким образом, чтобы тебя никто не видел.

 – Подкинуть?

 – Подкинуть. Справишься?

 – Думаю, да. А, это чей-то дом или учреждение?

 – Логичные вопросы задаешь. Это дом. Чем-то похож на мой, насколько я могу судить. Это тебе упрощает задачу?

 – Полезные сведения, – кивает мальчик.

 – Второе послание ты должен будешь отправить с любого почтового отделения в Токио. В этот раз не важно, будет ли оно близко к тому дому, далеко ли. Но каждый раз, когда я буду давать тебе подобное письмо, это должно быть новое место. Или же – ты должен будешь передать это через кого-то, но дважды тебя не должны видеть. То же самое с посланиями, что ты будешь доставлять сам по адресу. Тебя не должны увидеть. Ты можешь подговорить кого-то, даже один раз стоит это сделать, но опять же – смотри, чтобы тебя потом не смогли описать.

 – Я уловил суть, – в глазах сомнение, скорее, из-за того, что он не понимал, что такое задумал этот странный человек, Дазай, если честно не знал, проболталась ли Кёка-тян ему о его деятельности, однако готовности выполнить поручение в этом взгляде было не меньше, даже какой-то азарт. Мальчишки любят подобные приключения, разве что играть надо аккуратно.

 – Прекрасно, – Дазай встал с места, чтобы вручить ему послания. – Я советую тебе не пытаться читать то, что написано, но если все же любопытство возьмет вверх, то отвечать за все ты будешь вместе со мной, уяснил? – Дазай слащаво улыбается, оглядываясь на него, а сам роется в брошенном здесь же пиджаке, выуживая оттуда монеты. – Это тебе на первое время. Здесь хватит и на переезды до Токио, и на оплату почтовых услуг. Время уже к вечеру, так что тебе лучше поторопиться, чтобы не вернуться слишком поздно.

 – Без проблем, – Ацуши шустро рассовывает монеты по карманам, туда же прячет послания.

 – Мне лично можешь каждый раз не докладывать. Достаточно будет, если мне все передаст Кёка-тян. Через нее же буду вызывать тебя.

 – А если Фукудзава-доно…

 – У меня нет каких-то временных рамок. Разве что хочу, чтобы вот эти два ты доставил сегодня. В остальном – будут перерывы. Возможно, это растянется на несколько недель.

 – Я все понял, Дазай-сан, уже отправляюсь!

 – Ацуши-кун. А… Из-за чего у вас конфликт с Акутагавой?

 – Не знаю, Дазай-сан. Мне кажется, я просто ему не понравился. Он всегда требует, чтобы я держался подальше от вашего дома, но я не вор!

 – Ладно, иди. Сами разбирайтесь, еще детей мне разнимать не приходилось.

 Дазай пропускает тот момент, когда Ацуши уходит и он остается один. Он уже на самом деле несколько минут не видит привычных очертаний своего кабинета, а образы перед глазами сменяют друг друга, путаются, он вроде бы и знает всех этих людей, вроде бы и говорил с ними со всеми, и самое страшное, они почему-то умирали в невообразимых муках, а он ничего не мог сделать. Вся эта карусель тормозила медленно, набрасывая на него с каждым оборотом все более тугие петли желания пойти разбить голову об что-нибудь, чтобы вся эта дрянь вытекла. Дазай моргал, вроде бы видел очертания знакомых стен, а потом какие-то едва знакомые места; вроде бы виднеется порт, вроде бы похоже на Йокогаму, но что-то с ней не то. И все это перемешивается с теми местами, где он вырос, и снова духи выглядывают из ликорисов, хватают его мать и тащат в заросли цветов, пожирая заживо, в левом глазу это так красочно выглядит, и словно во сне переигрывается, и вот уже вместо матери он видит там девушку, с которой провел свою первую ночь, она тянет к нему искусанную руку, что-то говорит, а верхней губы у нее уже нет, и Дазай не понимает, что такого в ней мог найти тогда. А затем словно наяву ощущает, что кто-то поглаживает ему спину и смеется. Чужой голос – обернуться страшно, и он, пытаясь ухватиться за куски реальности, что мерцают перед глазами, начинает шарить среди бумаг, в поисках хоть чего-то что поможет все это прекратить, выбить из головы. Да, выбить, пистолет. В спальне, если добраться туда, то можно все быстро закончить, но разум успокаивается все же раньше, нежели он успевает что-то предпринять, обнаруживая себя на полу коридора.

 Никого, тихо. Хочется проползти по полу и забиться в темный угол. Он прежде так не делал, а тут вдруг подумал, что идея-то недурна. Да и ничего не мешает все еще взять и покончить совсем навсегда. Дазай подскакивает, словно боится, что эта передышка – лишь затишье перед бурей, и быстро мчится в свою спальню, но останавливается еще до того, как успевает найти запрятанное оружие. Он просто замирает, стараясь не вникать в то, что проносится перед глазами, но именно из этого потока вылавливается то, что тормозит, и Дазай просто оседает на татами, сжимая юката на коленях. Так много солнца стало вдруг вокруг. Хоть оно и погасло быстро.

 Нехорошо. Нехорошо, когда так все сразу долбит в голову. Он тогда почти не контролирует свои действия. Может, слишком мало пишет, может, слишком много уделяет времени на решение проблем других. Надо выкорчевывать это все срочно из башки, а еще завтра увидеться с Мори-сенсеем, пусть снова вколет ему что-нибудь, на себя полагаться не хочется, а у Дазая пока не было настроя на спонтанные самоубийства, у него были другие планы, блядь! Рюноскэ-кун теперь точно может не переживать за сохранность своей задницы, Дазаю теперь будет не до нее, не говоря уже о других его частях тела.

 

 – Весьма благородно то, что ты таскаешься весь день со мной, – Дазай, если честно, жалел уже, что решил прогуляться по оставшемуся пути до дома, и они с Одасаку отослали рикшу раньше, чем добрались до пункта назначения. На самом деле Осаму с чего-то решил, что как только Ода доведет его до ворот, то сразу покинет, учитывая, что он с ним возится с самого утра, хотя тот даже ничего такого не говорил, но мысль засела в голове, и Дазай то и дело пытался растянуть время, вот все и вылилось в эту прогулку, а жара просто дико плющила к земле; он плелся, закинув пиджак на плечо и обливаясь потом, Ода тоже не выглядел особо свежим, но они оба даже находили в себе силы над чем-то смеяться, да и Дазай постоянно отвлекался от неприятного утреннего разговора с Мори-сенсеем.

 – Когда я решил в свой свободный день повидаться с тобой, я не думал, что у тебя столь грандиозные планы, – хмыкнул Ода, ероша на лбу взмокшие волосы. – Ну и раз ты дома не собирался задерживаться, то почему бы было не поехать за компанию. В качестве поддержки, так сказать.

 – Мало людей, которые захотят поддержать человека, что добровольно идет на прием к врачу в психушку.

 – Не знаю, с чего ты так взял.

 – Ну, разве что они ходят туда из любопытства. Это я могу понять.

 – Не все такие циничные, Дазай.

 – Вот я и удивляюсь тебе.

 – Ты так толком и не сказал, из-за чего вдруг помчался туда.

 – Укол в задницу возжелал. Мори-сенсей, правда, хотел меня там подольше подержать, едва вырвался, но, уверен, мне станет после этого легче. Вообще-то я должен был появиться у него на следующей неделе. Он был неприятно удивлен, – Дазай со всей силы пинает мелкий камушек, что попался под ногу. Тот летит в сторону, распугивая растянувшихся на земле кошек, изнывающих от жары. Живность резко подскочила, но быстро прочухала, что угроза миновала и свалилась там, куда и отлетела со страха. Вот она лень от жары!

 – Я могу его понять. Тот факт, что ты сам к нему помчался – не совсем в твоем духе.

 – Вчера, – Дазай размышляет, стоит ли говорить, но кроме Оды-то более никому и не скажешь, – я чуть-чуть не добрался до пистолета, что храню у себя в спальне.

 – Боюсь спросить, что надо мне благодарить за твою внезапную ответственность за себя самого, этого раньше не было.

 – Ну, я, знаешь ли, имею и иные интересы, кроме как убиться нахрен.

 – Редко от тебя подобное слышу, но это радует, – Ода чуть ускоряется, обгоняя Осаму, и теперь движется спиной вперед, чтобы смотреть на Дазая, который уже немного не рад, что его пробило на откровенность, тем более сегодня и так был превышен лимит, когда сенсей устроил ему целый допрос.

 А еще в кармане у Дазая был рецепт на препарат. Успокоительное. Не такое мощное, более безобидное, как выразился Мори-сенсей, чтобы не стать случайным пособником самоубийства, но все же будет легче. И сон, здоровый сон. С последним – сложнее, а вот за лекарством надо отправить кого-нибудь из девочек.

 – Не особо выглядишь, если уж так честно.

 – Жара, – вздыхает Дазай.

 – Да нет. Не спишь?

 – Ночью лучше пишется, ты же меня знаешь.

 – Но и днем ты тоже не отсыпаешься.

 – Все считают меня жутким эгоистом, а время дневного сна я трачу на то, чтобы решать чужие проблемы. Мне это вовсе не греет душу, если что, – он едва не ляпает вслух, что все это, мол, ради поддержания собственного благородного образа. Впрочем, Ода и так явно хорошо представляет, что он есть такое. И уж точно не кинется с осуждениями.

 – Ты что-то говорил о том, что виделся вчера с Анго.

 – Да, кое о чем попросил. Это все тоже из-за Хацуё-тян. А… Ты останешься сейчас или у тебя еще какие-то планы? – Дазай внезапно сам задал этот вопрос. Просто вдруг обнаружил, что они уже дошли до ворот его дома. – Я знаю, ты последнее время много вкалываешь.

 – Тебе известно, что я отправляю деньги домой. Там нужнее.

 – Странно, что ты решил потратить свой редкий выходной на меня, – но Дазай это произносит так тихо, что Ода не слышит из-за проезжающей мимо повозки, а Осаму уже толкает ворота, оказываясь на территории дома и тупо улыбаясь от того, что Одасаку проходит следом. – Выпьем чего-нибудь?

 – Не уверен, что тебе можно, – Ода беспокоится на полном серьезе, и это умилило бы, если бы Дазай был в самом деле способен поддаться подобному настроению.

 – Ты можешь пить за меня, а я буду вливать в себя что-то более безобидное. В конце концов, в такую жару распаляться особо не хочется. Хочу в пруд, к карпам. О, Ичиё-тян! Принеси нам чего-нибудь холодного! Вытащи циновки в сад, к пруду, надо только переодеться. Одасаку, тебе что-нибудь выдать?

 – Обойдусь.

 – Не знаю, мне хочется сдохнуть в этой одежде. Располагайся, ты тут все знаешь, а я сейчас.

 – Дазай-сан, – Ичиё семенит за ним, чуть приподнимая край кимоно – как ей не жарко? – Пока вас не было, пришло послание от Анго-сана, – она тут же вынимает из рукава маленький запечатанный конверт, передавая ему. – И еще – у вас тут гость.

 Дазай первым делом подумал почему-то о еще какой-нибудь гейше, которой он мог приглянуться, и она решила искать спасения у него, но потом быстро опустил себя с небес на землю – таковых более не водилось, нужны ему потом лишние обязательства и проблемы, одна до сих пор пряталась в его доме, да как точно просекла-то, что ее тут не найдут!

 – Где гость? – немного заторможено спросил он, при этом бодро маршируя через дом.

 – Он прошел в ваш рабочий кабинет, Дазай-сан.

 – Блядь, что? – сам аж не понял, чего не сдержался, хотя редко себе позволял ругаться при девочках. – Какого хрена, Ичиё-тян, кто-то шляется туда без спроса? Акутагава где потерялся, кстати?

 – Дазай-сан, я этого вашего гостя тоже пыталась вразумить, но он сказал, что ему можно, потому что вы тоже такая же бесцеремонная сука, – Ичиё выдает это на одном дыхание, и даже голос не дрогнул. Да уж. Впрочем, он всегда знал, что она девушка резких нравов, иначе бы не управлялась так легко с армией более мелких. Он мало знал о прошлом Ичиё, но сейчас она немного позабавила его.

 – Прям так и сказал? – Дазай, проанализировав каждое слово, начал уже откровенно расплываться в улыбке. В голове у него быстро щелкнуло. – Если еще раз он такое выкинет, – он склоняется к ее уху и произносит: – Передашь ему, что второй раз я терпеть не стану, и просто выебу его мордой в землю.

 Ичиё-тян все же вспыхивает и закатывает глаза.

 – Сами предадите.

 – Так где там Акутагава? – Дазай уже спешно удаляется прочь, на самом деле не особо и горя интересом знать, где там его помощника носит, и он и не слышит, что ему говорят вслед, лишь отмахивается непонятно кому, и быстро топает к себе, раздвигая с грохотом фусума.

 Чуя явно слышал его приближение и, скорее, специально сел в эту расслабленную позу, словно ему на все похуй, сложил свои локти на стол, подпирая подбородок руками и таращась на него во все глаза. Вот именно сейчас почему-то хочется очень сильно въебать. И в то же время Дазай на самом деле в диком восторге.

 – Не помню, чтобы ты что-то тут забывал. Чего явился?

 – А где приветственные поцелуи и объятия? – хмыкает Накахара, чуть вытягиваясь вперед. Дазай моргает – какого хрена он сложил свою долбанную шляпу на его рабочий стол, на его тексты, пусть и черновые?

 – А ты быстро привык, я смотрю. Уже сам даже требуешь. Но, считаю, раз ты пришел ко мне сам, то все это уже пройденный этап, и ты, как минимум, должен уже стоять здесь на коленях, сверкая голым задом. Что вполне актуально, учитывая, что дышать просто нечем. Тебе не жарко? – Дазай проходит-таки в комнату, кивая на Чую, аж передергивало от этой упакованности, хотя чертова жилетка на нем сейчас охренительно подчеркивала его стройность, даже когда он сидел так вот расслабленно, развалившись.

 – Терпимо, – он пожимает плечами.

 Дазай резко оборачивается на него. Да что такое? Он, что, правда сейчас тут сидит? Серьезно? Нет, он надеялся на его появление, но как-то не так, не так, не думал, что вот – так легко, что… О бля. Полная растерянность, хочется грязно выругаться от восторга. Дазай наклоняется к Чуе, который все же чуть отстраняется, но его цепляют пальцами за подбородок.

 – И зачем же пожаловал лисенок сюда?

 – Свернуть тебе шею, – Чуя бьет по рукам, но Дазай перехватывает его пальцы и быстро целует прямо в ладонь, на всякий случай все же отскакивая в сторону. – Блядь, не делай так, слюнявый.

 – Ты сам хотел поцелуев. Я решил – сойдет и так, – теперь можно и рядом сесть. Авось, не убьют. – Ну?

 – Что ну? Ты сам обещал. Я про твои рассказы.

 Дазай смотрит на него и тупо моргает. Да ладно? Нет, ну он не тешил реально себя мыслью о том, что Чуя явился к нему, чтобы быть разложенным прямо тут на полу, это даже просто было бы неинтересно, но как-то… Его в самом деле это интересует? Так сильно, что даже готов терпеть человека, который его бесит? Чудеса. Наверно, это все лекарство. Мори вколол ему что-то наркотическое, и это все просто мерещится. Дазай тянется к шляпе, но его снова шлепают по руке. Какое вредное видение, однако.

 – Не лапай.

 – Не надо складывать свое барахло на мой стол. Я здесь работаю, если ты не заметил. Ты тут, наверно, уже все обшарил.

 – У меня чувство такта развито куда лучше твоего.

 – И при этом это ты заперся сюда без спросу.

 – Хотел тебя позлить. Маленькая месть.

 – Маленькая, говоришь? – Дазай цепляет пальцами рыжие отросшие волосы на чужом плече, Чуя чуть поворачивает голову, чтобы видеть, что он творит, и одновременно пытается коситься на него самого, господи, глаза разъедутся, крошка, не мучайся! – Знаешь, я сразу подумал, что очень удобно, что ты такой мелкий, словно девушка хорошо уместишься подо мной. А, черт! Не смей! – Дазай мгновенно выпускает прядь волос, увидев, как Чуя одним резким движением сминает рукой листы, лежащие на столе.

 – Порву нахрен все здесь, если еще раз нечто подобное услышу.

 – Можно уточню один момент? Мне нельзя говорить про то, что ты мелкий, или ты обиделся, что я определил тебя вниз?

 Дазай даже не удивляется тому, что видит, как рвутся листы. Сам напросился, но удержаться было сложно.

 – Ладно, прекрати, ты не мне лишнюю работу подбрасываешь, эту мозаику потом Акутагаве восстанавливать и переписывать. Он и так страдает, что искупал тебя в пруду, будь милосерден.

 Чуя демонстративно отбрасывает от себя листы. Доволен, сделал гадость, молодец. Дазай картинно трагично смотрит на ошметки бумаги. Тут ничего такого особенного, это один из черновиков, другая редакция сейчас лежит там же нетронутой, и именно на ней стоит пометка для Рюноскэ, что это финальный вариант. Накахара явно все это пролистал, пока был один, и знал, что можно измельчить. Какой хороший мальчик, даже гадость толком не умеет сделать, Дазай бы поступил иначе. Смотришь на него – еще сильнее хочется вдавить в пол и засосать. Куда слаще, когда он тебе еще и отвечает, Чуя точно любит целоваться.

 – Рембо-сан еще не вернулся?

 – Нет, – Чуя как-то уж слишком честно сразу отзывается. – Иначе стал бы я у тебя тут прохлаждаться? У меня, правда, не так много времени, сегодня работаю в ночную смену.

 – Какой-то нестабильный у тебя график.

 – Пришлось согласиться на условия, что предложили. Когда я необходим, тогда и работаю, – Чуя пожимает плечами, при этом видно, что он на самом деле совсем не в восторге от того, что ему приходится возиться в ресторане.

 – Не понимаю, чего ты так упираешься. За одно твое уже присутствие рядом Рембо-сан может платить тебе по удвоенной ставке.

 Дазай сдавленно ахает, когда получает в ребра ногой. Хорошо, хоть Чуя все же не совсем невоспитанное чудовище и разулся, пройдя в дом, а то точно бы трещину заработал.

 – Еще одно подобное замечание – мордой в пол впечатаю, – Накахара смотрит довольно на то, как Дазай растирает бок, очень больно все же. Будет синяк.

 – Не понимаю, почему ты так реагируешь? – Дазай кое-как поднимается, собирая все свои оставшиеся в живых рукописи. – Одно дело, если бы я неправду говорил, но ты даже сам не отрицаешь с ним своих отношений, так чего обижаться-то? К тому же, я говорил о том, что ему несложно было бы тебя содержать, ты же определенно ему нравишься.

 – Мне не надо, чтобы меня кто-то содержал, – Чуя раздраженно ведет плечами, и вид у него уже такой, что он будто сильно пожалел, что явился сюда. Дазаю даже на миг кажется, что тот не злится – расстроен. Черт, наверно, лучше будет в самом деле избежать в дальнейшем этих намеков, признаться, Дазай и так не видел в них смысла, но что-то кололо, и он скидывал их с языка. Хрень. Надо как-то исправляться. Лучше прекратить этот разговор.

 – Эй, лисенок, не дуйся, – он садится перед ним на колено, готовый на всякий случай к тому, что его ребра могут все же треснуть, Чуя смотрит с подозрением. – Идем, у меня помимо тебя еще гость, мы собирались выпить в саду возле твоего любимого пруда.

 – С какого хуя этот пруд стал моим любимым? – цедит Чуя сквозь зубы, смотрит в глаза, и вроде бы уже не так недоволен, как секунды назад.

 – Ты в него свалился – это же такое обилие впечатлений! Милые воспоминания! Идем! – Дазай дергает его за руку, прежде чем Накахара попытается воспротивиться, и тащит за собой.

 По пути Чуя все же выдергивает руку, но топает следом, они выходят через главный вход, чтобы гость мог иметь возможность обуться; огибают дом, и Осаму уже видит расположившегося на циновке за столиком Оду, который явно немного заскучал в одиночестве. Он оглядывается на Чую: тот щурится на солнце, всматриваясь и улавливая в человеке что-то знакомое, но затем поджимает губы, словно от недовольства. Однако никак не комментирует и не отстает.

 – Одасаку! Ты тут еще не поджарился?

 – Нет, но ты, кажется, собирался переодеться, – произнося это, Ода с интересом смотрит на молодого человека, что следует за хозяином дома, он сразу же вскидывает брови от удивления, но не решается сразу что-либо спросить.

 – Переодеться? – до Дазая только сейчас доходит, что появление Чуи в его доме выбило ему частично мозги, и он даже забыл, зачем на самом деле потащился в дом. Смотрит в сторону виновника – тот не совсем понимает, в чем дело, и Осаму лишь мотает головой. – Меня сбили с мысли. Неважно, – он усаживается на циновку, показывая Чуе, чтобы опускался рядом – места для них двоих достаточно, разве что они будут довольно близко друг другу.

 Накахара недовольно и с сомнением смотрит вниз, но все же послушно присаживается на колени, чуть отодвигаясь в сторону. Ему немного неуютно, и он явно узнает человека, что сейчас даже не пытается скрыть того, с каким интересом его разглядывает, не испытывая чего-то такого неудобного. Дазай косится на своего рыжего гостя: кажется, тот уже вновь переживает из-за того, что пришел, или точнее – не совсем вовремя пришел. Определенно не был настроен на то, что тут будет кто-то посторонний. Дазая же на самом деле беспокоит совершенно иное: зная себя, он не уверен, что это не мерещится ему. Его видения порой слишком четкие, в определенные моменты он не чувствует разницу, и на самом деле не знает, какие из них больше пугают: те, что отдают откровенной фантастикой, или же все же те, что не имеют граней между выдумкой и реальностью. Единственное, что немного успокаивает его, – Ода точно видит Чую рядом с ним, а в наличии Одасаку рядом Осаму точно не сомневался, так что можно было успокоиться. Да и лекарство Мори-сенсея должно хорошо помогать. Черт, а вот от выпивки все же, наверно, лучше воздержаться.

 – Дазай, надеюсь, ты не выкрал человека и не запер у себя дома?

 – Одасаку, как ты мог обо мне такое подумать? Чуя-кун пришел добровольно! Верно, Чуя-кун? – он тычет ему пальцем в плечо, что тот воспринимает, как попытку его зацепить в очередной раз, но Дазай на самом деле просто докатился до смешного – еще раз хочет проверить, что тот реален.

 – Убери лапы, а то встану и уйду.

 – А не пущу!

 – Блядь, ты…

 – Тсс, все! Я больше не буду, – он хватает его за руку, прижимая к циновке и смотрит прямо в глаза, едва сдерживаясь от того, чтобы не впиться в розоватые губы – Чуя дышит тяжело, через рот, сглатывает – боже смилуйся, как хочется! Не сказать, что Сакуноскэ это дико смутит, но Дазаю не хотелось бы тоже разбрасываться этими интимными моментами, когда он мог насильно зажимать Накахару, не говоря уже о том, что тот просто его убьет. Утопит. Все условия для этого даже созданы. Он отпускает его руку, стараясь выровнять собственное дыхание, лишь улыбается, а потом резко поворачивает голову. – Ичиё-тян, а у нас есть… Э-э-э, Чуя, что ты пьешь?

 Тот на миг теряется из-за резкой перемены линии разговора, что больше смахивал на очередную разборку, но потом быстро берет себя в руки.

 – Вино красное.

 Дазай удивляется, словно… Впрочем, он не знал, что ожидал услышать, наверно, удивлен тому, что Чуя произнес это совершенно спокойно.

 – У нас есть что-то такое? – он смотрит на девушку, а та пожимает плечами, поставив на столик принесенное сакэ.

 – Скажу девочкам, чтобы поискали. Кажется, оставались запасы.

 – А мне чай принеси, будь добра.

 Ичиё-тян немного с удивлением на него глядит, но вопросы лишние не задает. Делает поклон и спешно уходит.

 – Красное вино? – Осаму в упор смотрит на Чую.

 – Чай? Да? – тот явно не собирается поддаваться ему.

 – Я на медикаментах, что тут такого? – Дазай придает себе вид человека, который крайне ответственно относится к своему здоровью, и как вы все вообще могли подумать нечто иное? Вздор!

 – Раньше тебе это особо не мешало, – замечает Одасаку, разливая себе из токкури, смотря на Чую, но тот мотает головой.

 – Ты портишь все мои попытки встать на путь истинный.

 – Не подумай так плохо. Я, наоборот, только за. Просто каждый раз, когда ты что-то подобное заявлял, мы с Анго расслаблялись, и последний раз тебя нашли в луже собственной крови.

 – Да, в том доме меня, наверно, до сих пор проклинают. Надеюсь, кровищу они смогли оттереть. А то выглядит, наверно, куда более мерзко, чем разлитое красное вино.

 – Чем тебе не угодило вино? – Чуя сразу же все воспринял, как очередной укол в свою сторону.

 – Да ничем. Просто предпочитаю что-то покрепче. Слушай, Одасаку, как только я оклемаюсь, поехали с тобой куда-нибудь?

 – Например?

 – Дай прикинуть, я на жаре так быстро не соображаю! О, мой чай! – он, едва не долбанув Чую рукой по плечу, машет спешащей к ним девушке. – Маая-тян, ты прелесть! Теперь у меня есть шанс выжить!

 – Опять вы все преувеличиваете, Дазай-сама, – она невозмутимо, но все же польщенная таким уже привычным вниманием, присаживается рядом, ставит чашку на столик, уже собирается подняться, как ее перехватывают за тонкую руку и вкладывают что-то в ладошку.

 – Солнце мое, – Дазай тянется к ней ближе, – сделай доброе дело – сходи для меня в аптеку, пусть тебе дадут то, что тут написано. Деньги возьми у Ичиё-тян.

 Маая-тян смотрит на него в ответ так, будто он поручил ей нечто такое, за что она убьется, но выполнит, будто никто, кроме нее неспособен, и господин это знает, поэтому ей и поручает столь ответственное задание. Здесь нет того, ради чего лишний раз очаровывать, в конце концов, Маая и без того обязана выполнять его поручения, но Осаму почему-то никогда не пренебрегает этими мелкими знаками внимания. Ну да, ему же нравится, когда все от него в восторге, почему бы лишний раз не насладиться этим моментом? Не сыграть, тем более, это так легко?

 – Я уже бегу, Дазай-сама, – Мааю-тян пробивает на краску, она, однако ж, неторопливо поднимается, отвешивает поклон, обходит, сжимая в руках поднос, а на бег переходит, судя по грохоту гэта, когда уже огибает дом.

 Осаму не сразу замечает скепсис во взгляде Чуи, но затем просто предпочитает игнорировать его. Тем более к ним уже возвращается Ичиё-тян с вином. Все-таки нашлось. Пока Накахара пытается распробовать, Дазай вцепляется в свою чашку с чаем, холодный – становится хоть внутри чуть легче.

 – Одасаку, ты что-то говорил о том, что на следующей неделе отбываешь куда-то по заданию твоего редактора. Ты не сказал, куда, или я просто, как всегда, ни черта не слушал? – Осаму немного с тоской все же всматривается в зеленую водичку – он бы выпил сейчас чего покрепче, но – как это ни странно – не хотел рисковать. Снова присасывается к чашке.

 – Я не заострял на этом внимания, поручили одно задание в Аомори.

 Дазай чуть не выплюнул жидкость, набранную в рот. Не так уж сильно это было заметно, но, встретившись взглядом с Чуей, он уловил, что мимо него это не прошло.

 – Ничего не надо передать? – осторожно спрашивает Ода.

 – Кому? От кого? – Дазай мотает головой еще раньше, чем говорит, что ничего не надо. – Не утруждай себя, – залпом допивает, черт – смотрит на кувшинчик с сакэ. Ну не сдохнет же он так сразу? В том-то и проблема, что вдруг чего не так – помирать придется медленно и мучительно, вероятность этого высока. В таком случае можно будет пойти и просто застрелиться. Чудесная мысль – чего он вчера ее не воплотил? Едва не подрывается добежать до своей спальни, но дурацкий порыв быстро сходит на нет, и почти незаметно, что он снова думал о том, чтобы убить себя. Лекарство заглушило лишние волнения в его голове, но не искоренило пока что мыслей о суициде.

 – Когда ты был там последний раз? – зачем-то спрашивает Ода. Дазай смотрит на него вымученно: зачем, зачем ты интересуешься? Был бы кто другой – разозлился, но тут лишь тяжело вздыхает.

 – Когда вызвали на ковер. Хотели снова сдать в психушку, но тут меня сразил аппендицит – и не срослось, – Осаму немного нервно смеется. – А потом я просто вернулся в Йокогаму. Парочка злобных писем – а дальше я не читал их.

 – И разве никто не приезжал, когда ты реально загремел в психушку?

 – Я запретил Акутагаве распространяться о том, где я находился. К счастью, никто не стал жаловаться домой. Честно говоря, думал, что после того случая меня вообще выпишут из семейной книги, но, видать, решили дать последний шанс. Может, уже по-тихому и выписали, поэтому и не явился никто. Так было бы лучше, – Дазай почти что мечтательно об этом рассуждает. Ода редко спрашивает его о подобных вещах, но раз хочет знать – пожалуйста, он не злится. Иногда надо кому-то высказываться. – Ну, тебе удачно съездить. Там красиво. Тем более рабочая поездка. Не надо самому раскошеливаться. Ваша газетка, я слышал, вроде как собирается увеличивать тираж журнала-приложения к ней, даже выпускать на самостоятельной основе.

 – Да, – Ода даже немного оживился. – Думаю, это мой шанс, кстати. Я… Я подумываю начать публиковать не только свои статьи. Нечто покрупнее.

 – Серьезно? – Дазай резко облокачивается на стол, едва не снеся бокал Чуи, тот что-то недовольно шипит, но никакой реакции. – Неужто ты решился! Поздравляю!

 – Не с чем пока поздравлять.

 – Решиться – уже большой шаг. Ты себя слишком ограничивал.

 – У всего есть свои причины. Правда, боюсь, не выдержу конкуренции, – он вдруг усмехается и таращится на Дазая, а тот, не понимая, хмурится, снова садясь ровно. – Нас уже стали массово забрасывать различные авторы. Я видел отобранные работы. Кое-что заинтересовало. Мацуока Мадока-сан, часом, не жена одного влиятельного торговца из Йокогамы?

 – Почему ты меня об это спрашиваешь? – Дазай прикинулся полным дебилом.

 – Просто решил, что тебе лучше знать.

 – Да, есть такая госпожа. Ее муж, Мацуока-сан, прилично зарабатывает, а она часто разъезжает с водителем по городу на автомобиле, не японском, каком-то западном, в основном в лавки мотается, где продают шелковые ткани. Боюсь представить, сколько у нее в запасе различных кимоно. Можно продать и долго жить безбедно. Неужели Мацуока Мадока-сан стала что-то писать? Видимо, совсем заскучала.

 – Дазай.

 – Что?

 – Я читал текст. Написано своеобразно, да и тема слишком женская, но меня ты точно не обманешь.

 – Ты меня так изобличаешь, будто не знаешь о моем роде деятельности. И вообще! Не разглашай при нем, – палец снова утыкается прямо в Чую, – имена людей, которые заказывают у меня тексты, я хочу, чтобы он приходил просить у меня их читать, а не выискивал потом по всяким там журналам. Не смей ему говорить название!

 – И какое? – Чуя сбрасывает с себя наглый чужой палец.

 – «Сейран».

 – Твою ж мать, Одасаку! – Дазай делает вид, что оскорблен до глубины души предательством. – Ну, было дело, явилась эта дамочка ко мне в начале зимы еще, не знаю, как узнала, я и не спрашивал. Притащила свои рукописи. Жаловалась, что везде ей отказывают, даже пыталась взятку дать, но, видимо, у кого-то все же совесть превалирует над деньгами, я даже рискну предположить, что и обо мне-то она узнала у кого-то из издательств. Я посмотрел ее записи… Там…Как бы помягче выразиться. У нее хорошие идеи, полагаю, черпала она все из своего опыта, ей уже далеко за сорок, но вот реализация. Может, проблема в том, что грамотности ей не хватает. Хотя там всего не хватает. То, что она написала, в самом деле никуда не годилось. Ну, я переработал это все, как она просила. В итоге получил деньги за три повести, ей все понравилось, но я далее не отслеживал, что с ними стало. Я при деньгах – остальное – не мои заботы. А что именно она притащила к вам? Насколько я помню, все повести были объединены одной идеей, что заключалась в том, что, если грубо описывать, люди порой не понимают, как могут словами и поступкам обижать кого-то.

 – С виду написано очень легко, но в итоге остается терпкий осадок. Чисто женский стиль, вообще странно, что ты умудрился подобное написать.

 – Я же гений, – Дазай лишь разводит руками и с усмешкой смотрит на Чую, который закатывает глаза, не отлипая губами от края бокала. Интересно, он быстро пьянеет? – Но, если честно, я писал по ее кривым черновикам, возможно, дело в этом. Я подчиняюсь заказчику, если он приходит со своими требованиями. За это цена выше.

 – Наживаешься на людях, – хмыкает Чуя, отставляя от себя еще не допитый бокал. Не понравилось?

 – Я наживаюсь на бездарностях, что желают славы, – не вижу ничего плохого. Так что там, Одасаку?

 – Героиню зовут Мисаки-сан.

 – А, теперь понятно.

 – Что ясно? Про что там? – Чуя смотрит то на одного, то на другого, и тут Дазай не может не ухмыльнуться.

 – Я могу пересказать…

 – Одасаку, не смей! – Дазай впивается глазами в Чую. – За отдельную плату я тебе сам перескажу.

 – Пошел нахрен, – отмахивается Чуя. – Не больно и хотелось.

 – Если кратко, то суть в том, что всем нам неприятно, если кто-то начинает давить на нас своим опытом, которого у нас нет в силу неподвластных обстоятельств…

 – Черт, Ода, я бы мог еще поторговаться! – заныл Дазай, но его нагло игнорируют.

 -… Мисаки-сан уже взрослая женщина, из приличной семьи, довольно образованная, но в силу того, что в детстве она перенесла серьезное заболевание, она совершенно бесплодна. По этой причине так и не вышла замуж. У нее довольно большой круг общения, однако большинство женщин в нем, общаясь с Мисаки-сан, даже не понимают, как порой задевают ее, говоря, «Ну, откуда ж тебе знать! Ты-то и замужем не была, и детей у тебя нет, ты нас не поймешь, а вот мы, наш опыт и в таком духе». Я сейчас многое упускаю, но суть в том, что люди едва ли представляют, какую боль причиняют этой женщине, по сути обвиняя ее в том, что она не познала того, что известно им, но совсем забывают о том, что ее судьба так сложилась. И совсем не годится тыкать ее в это лицом, но окружающие просто этого не замечают, им больше хочется показать, что они что-то знают, познали, а другие нет. Это как пример, подобное можно рассмотреть и на других ситуациях.

 – Ты предатель, Одасаку, – бубнит Дазай, отвернувшись от них. Какую бы мелкую пакость теперь в отместку придумать? Он сам себе ухмыляется. Даже голову забивать не станет. Все еще погруженный в свои наигранно обиженные мысли, он вздрагивает, когда его вдруг касаются:

 – У тебя черновик этого текста сохранился?

 – Я все сохраняю, – Дазай слегка ошалело смотрит на Чую.

 – Я хочу прочесть. Не то чтобы мне интересна эта тема – просто хочу прочесть.

 – Ну, это, я так понимаю, скоро напечатают, да, Одасаку? Купишь журнал, можешь там прочитать. Даже знаешь, под чьим именем искать.

 – Да, наверно, осенью уже опубликуют.

 – Это ждать придется! – Чуя невольно тянется ближе к нему, так что Дазай начинает улавливать кисловато-пряный аромат вина. Хочется попробовать. Но не с бокала.

 – Что мне за это будет? – так, надежда, кажется, забрезжила вновь!

 – Ладно, дождусь осени, – как он быстро слетел с крючка, однако!

 – Кстати, Одасаку! – Дазай так резко подался вперед, что едва не сшиб все еще не отодвинувшегося Чую, тот даже возмутиться не успел, как его внезапно крепко схватили за плечи и притянули к себе – он аж замер от неожиданности. – А вы переводы французской поэзии там случайно ли публиковать не собираетесь? Могу порекомендовать переводчика! Накахара Чуя! Все переговоры вести через меня!

 – Совсем охуел?! Отпусти!

 – Помолчи, не порть себе рекламу! Ты как рот откроешь, можно подумать, что ты какой-нибудь злобный ёкай. А проклясть можешь? – Дазай резко отворачивается. – Кагомэ, кагомэ… Кто у меня за спиной?

 Он, предугадывая дальнейшие действия, все же умудрился увернуться, прежде чем Чуя врезал ему прямо по спине. Откатился с циновки и принялся смеяться. Накахара же демонстративно отпил маленький глоток из бокала и сделал вид, что дико обижен.

 – Было бы не так жарко, я бы даже согласился с тобой подраться здесь, – Дазай вытирает перебинтованной рукой взмокший лоб. – А так лень.

 – Иди в задницу, бесишь.

 – Ты сам сегодня ко мне пришел!

 – Пора уходить, кажется.

 – Нет уж! – Дазай резко подается вперед, хватаясь за Чую и не давая ему встать, из-за чего тот снова падает на колени и недовольно шипит – Осаму же смешно. Сам не знает, в чем дело, вроде бы ничего такого, он, как всегда, выводит людей своим поведением, но ему смешно. Может, это побочный эффект лекарств, что сейчас творят чудеса в его крови?

 – Дазай, ты помнишь, мы ездили втроем на полуостров Идзу? – вдруг спрашивает Одасаку, и тот внезапно чуть успокаивается, отпуская Чую и садясь ровно, а он аж бедный не знает, воспользоваться ли ему мигом свободы – удрать ли?

 – Да, было здорово, – Осаму немного задумчиво смотрит куда-то мимо друга, и даже вовсе не на свой пруд с карпами, глаза сейчас ничего не видит из окружающего мира, и – удивительно – перед ними вовсе не его больные фантазии, а та поездка на Идзу, тот редкий случай, когда… Ему было просто хорошо? Зачем Сакуноскэ сейчас заговорил об этом? – Интересно ведь, там особо ничего такого и не было. Только горячие источники. Мне этим особо не удивишь. Горы – тем более. Я же уже тогда писал для других, да? Мне кажется, это было всегда, и я не различаю того времени, когда делал иначе, когда просто все эти записи копились и складывались просто так. Я с юности самой их неустанно собирал, наверно, как только сносно и грамотно научился писать. Тогда этим еще было не заработать. Наверно, и деньги на ту поездку я взял из средств, что высылали из дома. Черт, я никогда не забуду эту дорогу, начиная где-то с Атами и до Ито. Анго постоянно ныл. Мне кажется, он нас дико ненавидел, что мы потащили его с собой, но я был уверен, что его надо взять с собой. Он вообще нас тогда за друзей не признавал. Но как-то даже сомнений не было, что он на самом деле был не против, тебе не казалось? Мы приехали в какую-то дыру, если честно. Какого черта мы туда поехали? Кажется, просто ты и я хотели сбежать подальше от больших городов. А Анго был в ужасе, куда мы его затащили! Там даже жилья приличного не было! А они еще такие деньги пытались затребовать! Анго чуть ли не рыдал, когда мы его впихнули в эту комнатушку, не знаю, я тоже сначала обалдел, а потом плюнул – мне все нравилось! Знаешь, Одасаку, я только сейчас вдруг вспомнил, что мне тогда практически ничего не мерещилось. И я почти не думал о том, чтобы вздернуться где-нибудь. А, слушай, может, нас поселили в такой убогой комнате, потому что мы непредставительно выглядели, как думаешь? Хотя там один Анго чего стоил, это мы с тобой приехали, словно два болвана, а он пытался что-то из себя изображать. Сколько мы там были? Неделю? Неделю мы ютились втроем в этой комнате? Я тогда даже не писал почти, что-то царапал, заметки какие-то, чтобы потом воспользоваться ими… Не помню источники совсем, если честно. Там, рядом, кажется, был заброшенный храм, а да, точно! Я же сочинил целую историю о живущем там злобном онрё! Я потом даже где-то ее записал, – Дазай на миг почти соскакивает с места, будто собирается нестись к себе, чтобы найти эти записи, но потом отмахивается от чего-то невидимого и снова смеется. – Анго бесился. Мне кажется, даже тебя я запугал историями о том онрё из храма. А привидение всего лишь убивало всех тех, кто ступил на его территорию, впрочем, мы ведь заходили туда, когда шли с источников, помнишь? Я до сих пор помню эти старые тории, там уже и иероглифов-то не было видно на них, я пытался разобрать вырезанные письмена на ощупь, но даже так не получилось, только руки в чем-то перепачкал. Вы, кстати, раньше меня убежали к тому, что еще можно было назвать храмом. Кажется, у него уже тогда крыша провалилась. Жутковатое было зрелище, зато как трава все бурно там окутывала, и там цветы дикие вовсю распустились, я думал, что задохнусь от их аромата, а после дождя запах всегда стоял особо сильный. Я раз даже один туда ходил. Просто лежал в траве возле ступеней. Мне кажется, кто-то там был еще. Может, онрё, может, местный дух, ёкай, не знаю, может, кто-то даже живой, но людей там было мало, кто в своем уме потащится в такую дыру ради обычных источников? Ну ничего не было в них такого! А мы ведь приехали… И тот храм, наверно, ради него стоило тащиться в такую забытую всеми даль. Когда бродил там, то нашел чьи-то могилы. Сидел просто и разговаривал, сам не знал, даже с кем. Так уютно было. Иногда еще хочется умереть от того, что ты не имеешь никакой возможности вернуться туда, где тебе было хорошо, потому что котел прошлого давно все расплавил.

 Осаму и не сразу понял, что все это время он вещал один, а на него молча смотрели.

 – Не думал, что у меня в голове остались еще такие воспоминания, – немного растерянно произносит он, и тут внезапно кое о чем важном вспоминает. – Я одно дело не уладил.

 Не поясняя ничего, срывается с места и через сад топает к дому, забравшись на энгава, скинув обувь прямо на землю, и быстро скрылся в глубине своего кабинета, чуть сдвинув сёдзи. Черт, из-за внезапного появления Чуи ему совершенно отбило мозг, и он забыл о том, что Анго прислал ему послание. Схватился за конверт, разодрав, вчитался в иероглифы. Прекрасно, хоть что-то хорошее. Завтра днем можно будет выпроваживать Хацуё-тян обратно в окия, а там уже Харасэ-сан ее подберет. Анго написал, что предупредил его относительно Такахаси, но все же с этой проблемой надо будет поскорее разобраться, а сейчас надо переговорить с Хацуё, сразу ее настроить на завтрашнее возвращение, а то еще немного и она точно тут пригреется у него. Может, она в тайне этого и желает, но Дазай желал одного – спровадить ее. Как бы ни было в ней все прелестно, чужих забот ему хватает. В саду, конечно, сейчас сидеть куда заманчивее, но Дазай все же отправляется в дом, где живут девочки. Хацуё за все время практически не высовывалась оттуда, если верить словам присматривающей за ней свиты. Один раз выходила погулять в сад, когда, видимо, Дазай отсутствовал, но более не показывалась, словно боялась, что ее увидят, несмотря на высокую ограду, что скрывала весь дом от посторонних глаз.

 Он не предполагал, что разговор с гейшей пройдет легко, но выслушала она молча и, наверно, даже покорно, с каким-то врожденным в нее природой смирением, только кивала, и Дазай даже засомневался в какой-то миг, что она вообще слышит его, внемлет ему. Даже переспросил ее, все ли она поняла. Они были одни в просторной комнате, где она до этого тихо играла на кото, что завалялся в этом доме и был отдан на растерзание девочек, Дазай не питал к инструменту особой любви, но Хацуё могла исполнить на нем гораздо более сложные вещи, и он то и дело теперь, сидя на татами, таращился на инструмент, подавляя в себе просьбу сыграть для него. Не ради того, чтобы послушать музыку – поймать этот образ грустной совсем еще молодой женщины, что изящно перебирает струны. Некоторые его заказчики просили вносить в текст различные описания, больше поэзии в прозе, что Дазаю порой казалось, что еще немного, и он начнет складывать стихи, в чем едва ли был заинтересован, но Хацуё в самом деле бы сейчас смотрелась чудесно. Он давно уже стал подмечать, что без макияжа и прически гейши она кажется ему куда интереснее, хотя сейчас уже прежней дрожи в груди не вызывала, да и все это было всегда мимолетно, наслаждением, вроде выпиваемого для отдыха сакэ.

 – Спасибо вам, Дазай-сан, – он и не замечает, как она целомудренно целует его в щеку, словно у них никогда ничего не было. – Я не сомневаюсь, что этот Харасэ-сан окажется хорошим человеком, и полностью доверяю вам, хотя мне ужасно страшно возвращаться домой. Представляю, что там происходило. Придется это все отрабатывать, если меня не выгонят.

 – Уверен о-каа-сан оценит вложения Харасэ-сана и не рискнет выставить тебя, – Дазай поднялся с пола. – Начинай собираться. Я отправлю с тобой своего помощника, если он, конечно, никуда не удрал, и возьмешь с собой Хи-тян, вы, кажется, тут неплохо сдружились.

 – Спасибо, Дазай-сан, – она кланяется, но потом смотрит ему в глаза, явно желая что-то еще сказать.

 Осаму в этот миг думает, что если бы его жизнь сложилась иначе, если бы не было кучи других «если», и, если бы он был вообще иным человеком, он бы женился на ней. Не уверен, что этот брак продлился бы долго, не уверен, что был бы счастлив, вообще ни в чем не уверен, но просто бы ухватился за мимолетное желание. А там было бы без разницы. Было бы забавно побесить таким образом свою семью. Забавно. Хацуё-тян вряд ли бы оценила это все в таком ключе, но он бы ей не сказал, она бы жила какое-то время в иллюзии, а потом бы свыклась. Она не дура, но умеет смиряться, было бы… Он не знает, как было бы, может лишь фантазировать, но эту фантазию точно на самом деле не хочет выпускать из себя. На реальный мир у него совсем другие планы.

 Он еще минут десять проводит вместе с ней, а затем отправляется на поиски Акутагавы, который обнаружился у себя. Дазай сначала решил, что тот строчит свои тексты, но быстро заметил, что Рюноскэ просто разбирался с частью переданной ему сенсеем работы. Честно говоря, Дазай откровенно полагал, что Акутагава страдает херней, ссылаясь на боль в заднице, но тот усердно работал, впрочем, он сделал вид, что не обратил на это внимания, и вообще это его прямые обязанности, а не только позволять учителю себя ублажать. Молодой человек особо не был в восторге от того, что его назначили сопровождающим, но никак не посмел высказать недовольство, хотя его изначально спросили о самочувствии, и Дазай, довольный тем, что, по сути, свалил все дела на Акутагаву, побрел к себе в кабинет.

 Он вроде как помнил о том, что оставил своих гостей в саду, но не спешил возвращаться, пытаясь сообразить, не упустил ли он чего еще. Откуда-то возникло ощущение, будто у него больше дел, чем он мог представить, и не знал, за что схватиться. Дазай стащил с полки письма, что ему принесли этим утром, – он их не разобрал, встал с трудом, голова трещала, едва позавтракал и помчался к Мори-сану, подгоняемый остатками вчерашней паники. Не сказать, что он прям так перепугался, но были моменты, когда Дазай был уверен, что именно сейчас, именно в этот миг ему еще надо пожить, а сам он с собой справиться не в состоянии. Успеть бы…

 Сам не знает, чего сидит с этими письмами. Чертов Хориэ-сан. Только вот же был на днях, а тут строчит ему. Свои идеи. Как он хочет видеть дальнейшее развитие событий романа. Да хер тебе, бездарная сука, будет так, как Дазай напишет, заебал уже! Ни одной здравой мысли, вся его слава – заслуга другого человека. Повысить цену ему, что ли?

 Дазай реально уже задумался о том, чтобы повысить расценки на свои услуги, просматривая остальные письма, сортируя их в стопочки, но быстро откинул все лишнее, когда увидел на одном из конвертов знакомый адрес. Прям дилемма – вскрыть или не вскрыть? Послания из дома ничего хорошего не сулили, разве только в те времена, когда это были сообщения о денежных переводах, но Осаму давно избавил себя от той кабалы. Он несколько минут вертит в руках конверт, не решаясь вскрыть его, словно ожидает, что оттуда высыплется, выльется, выскочит какая-нибудь гадость. Мнет конверт в руках; перед глазами почему-то стоит домашний поминальный алтарь, а затем его относит куда-то дальше, что начинает тошнить от ароматов благовоний, и он видит мертвецов, которым смачивают губы – кто эти люди? И почему они выглядят так, будто упали и разбились? Но затем его снова вышвыривает в знакомые места, и все гораздо привычнее, дорога в пыли, мерзкий запах сжигаемого тела, кости…

 Дазай выныривает из этого круговорота, таращась слишком близко на деревянную поверхность столика, за которым сидел, он как-то тяжело упирается предплечьем в жесткую поверхность, в руке все еще сжимает конверт. Но куда больше беспокоит то, что его кто-то держит за плечо, да он все равно не сразу соизволил повернуть голову.

 Чуя тоже сидит на полу рядом с ним. Смотрит, ну, не хочется себе льстить, но все же – почти обеспокоенно, может, отчасти с любопытством и злорадством. А что он вообще тут забыл? Дазай вроде как скинул его временно на попечение Оды. Или наоборот.

 – Паршивый из тебя хозяин – бросать своих гостей.

 – Ты тоже меня бросил в том доме в Яматэ, – быстро парирует Дазай, вглядываясь в него – на виске застыли мелкие капли пота, у него рукава закатаны по локоть, нет, на одной руке даже выше, и жилетка расстегнута, включая верхние пуговицы рубашки – лето так беспощадно прекрасно в том, что заставляет раздеваться. – Так что без претензий. Что ты здесь делаешь? Мне казалось, я оставил тебя в неплохой компании.

 – Я собирался уходить, – Чуя отворачивается от него, – здесь остались мои вещи – пришел забрать.

 – Так ты уже уходишь? А как же твоя высокая цель прихода – литература? – Дазай подпирает голову рукой, пытаясь удобнее растечься по столу, он начинает обмахиваться конвертом, который так и не выпустил из рук. Как только вернется Маая-тян, надо будет ее выловить с лекарством.

 – Я говорил тебе, что меня сегодня еще работа ждет. Не надеялся, конечно, особо, что будет толк от этого визита, но…

 – Чуя, давай сходим куда-нибудь вместе, – Дазай даже не слушал, что он там говорил, и ему сейчас откровенно похрен на все свое долбанное творчество, это не творчество – это гигантская опухоль в его голове, что мучает всю жизнь, да никак не убьет. Похрен на все. Только вот – вот этот человек, что сейчас недоуменно на него вытаращился. Как он выдерживает такое солнце? Такой бледный, кожа совсем тонкая, Дазай и сам не любил поджариваться, но тут, наверно, вообще мало приятного.

 – Куда сходим? – неуверенно переспрашивает он, видимо, параллельно думая, не сбежать ли ему от греха подальше.

 – Не знаю, я человек не особо активный, в том плане, что не знаю каких-то особенных мест. Можно ради разнообразия поехать в Токио, ну или в какое более живописное место, – Дазай садится ровно, вытирая лоб рукой, сменить бы бинты на теле. – Куда хочешь, мне без разницы.

 – Погоди, я не понял сначала, ты…

 – Я хочу провести с тобой день, если до тебя не дошло. Обещаю даже, что я не буду к тебе приставать, во всяком случае, на людях точно, чтобы не напороться на проблемы.

 – Хуй бы я тебе разрешил приставать ко мне. Один удар – и ты труп.

 – А можно поинтересоваться, что мне надо сделать, чтобы ты реагировал на меня более нежно? Это, конечно, тебе в плюс, что ты можешь за себя постоять, хотя так сразу и не скажешь, но, мне кажется, я не заслужил, чтобы меня то и дело лупили.

 – Ебать, ты еще и ныть начал снова, – Чуя закатывает глаза, но Дазай отмечает важный момент: он даже не пытается удрать, так и сидит рядом. – Веди себя адекватно для начала…

 – Но это не про меня, так что сразу отпадает вариант. Знаешь, я думаю, когда Рембо-сан вернется, я загляну к вам. Проконсультируюсь у него, что он такого с тобой делает, что ты млеешь сразу, а не дубасишь его и не посылаешь грязными словами.

 – Как же ты заебал! – Чуя страдальчески закидывает голову назад, даже не понимая, что таким образом может спровоцировать человека напротив повалить его на пол; Дазай все же сдерживает себя – он просто любуется, немного грустно разглядывая его. Все его навыки обольщения – ни к черту на самом деле. Но отчасти ему просто нравилось его дразнить. Сейчас не получил за это по зубам – уже здорово.

 – Пожалуйста, Чуя, – вдруг зовет он, и тот снова смотрит перед собой. – Со мной. День хотя бы. Просто. Я могу и силой этого добиться, но что-то подсказывает, что тогда будет только хуже. Я прав? Ты же пришел ко мне, значит, не настолько в тебе кипит желание оторвать мне голову или что пониже, верно? – он улыбается, не без хитринки, прекрасно знает, как на него давить, и в то же время сделать вид, что готов пасть в ноги и умолять. Прости, Хацуё-тян, но отныне у тебя в самом деле нет шансов. Дазай уже плохо представлял, зачем ему сдался Чуя, он уже делал наброски, используя его образ, но все это меркнет с желанием захапать его себе, усадить на колени и не выпускать, даже если чужое колено двинет по ребрам. Сказать ему обо всех своих мыслях? Он уже говорил – Чуя не поверит. Сейчас не поверит. Как же заставить его…

 – Если Рандо-сан не вернется через три дня, у меня будет свободное время, – не очень уверенно говорит Чуя, немного хмурясь и тяжело выдыхая, кажется, у него во рту пересохло, лучше бы он не пил то вино.

 – То есть мне надо молиться всем богам и демонам, чтобы они задержали его в Токио? – ухмыляется Дазай. – Бесит от кого-то зависеть. Или просто заставить землю содрогнуться, чтобы он не имел возможности столь скоро примчаться обратно?

 – Не пытайся даже что-то провернуть.

 – Как я могу, за кого ты меня принимаешь? – смотрит на него невинно, широко распахнув глаза – Чуя лишь недовольно фыркает – правильно делает, что ни черта ему не верит, но Дазай как-то и не переживает, это все мелочи. Лисенок практически согласился, дело осталось пусть и не за малым, но тут важнее его отношение. – Я буду преданно ждать.

 – Блядь, тебя послушать… Хорошо поёшь, да не верится в это, – Чуя поднимается с пола и начинает описывать круги, стреляя глазами в разные стороны.

 – Но ты согласен? Согласен? – Дазай подается вперед, не замечая, как сжимает в руке конверт из дома все сильнее – совсем уже помял.

 – Дай мне что-нибудь почитать из твоих работ, – Чуя замирает, глядя на него сверху вниз. Смотрит внимательно какое-то время на тупо моргающего Дазая, который так и мнет письмо в руке, а затем вдруг опускается на колени – снова так же изящно, как и в прошлый раз, даже в этой чужеземной одежде от вида захватывает дух, и Осаму слишком отвлекается, пропуская момент, когда Чуя не совсем решительно и смущающе аккуратно касается пальцами его щек, подавляя в себе колебание, припадает к губам.

 Осаму приоткрывает рот скорее от растерянности. У него не очень получается соединить в одно: просьбу Чуи и его дальнейшее действие, а еще его губы больше солоноватые от пота, нежели кислые от вина, но этот вкус естественнее, и Дазай невольно улыбается, подаваясь вперед, но не забирая инициативу себе, позволяя мягкому языку скользить по своему.

 Он выпускает из руки чертов конверт, не намереваясь более его открывать, сожжет сегодня же, что бы там ни было, и пальцами чуть касается плеча Накахары, подаваясь все больше к нему. Чувствуется неуверенность – Чуя по-прежнему ему не доверяет, но что-то заставило его рискнуть, и Дазай в этот раз не хочет размышлять, что именно, он вообще всегда слишком много думает, а если расслабляется, то мысли пускаются в такой пляс, что только потом Мори-сенсей способен их собрать в относительную кучу, не совсем устойчивую. Сейчас без разницы, сейчас вдруг даже спокойно, и он позволяет себе коснуться чужой груди сквозь ткань рубашки. Она кажется чуть влажной, да, жарко, очень жарко, лето невыносимо жестоко, и Дазай в какой-то момент начинает задыхаться, отрываясь от влажных губ, хватая ртом воздух и прижимаясь им к шее, ощущая языком прилипшие к коже влажные волосы.

 Чуя нисколько не сопротивляется, когда его валят на спину, чуть удерживая – не хочется спугнуть напором, Дазай уже так пробовал, и получал только бездну ошарашенности в голубых глазах, ну и пусть, сейчас будет по-другому.

 Крепче, он просто прижимает его к себе крепче, будто кому-то в этот момент доказывает, что все, теперь это точно его – не отдаст. Чуя под ним лишь тихо, но тяжело вздыхает, чуть сжимая пальцы на его плече – Дазай отстраняется, пытаясь заглянуть ему в глаза. Кажется, или он правда может ему позволить сейчас все, что угодно? Осаму вдруг думает о том, что до сих пор столь мало о нем знает, и для себя при этом столько уже решил, но ведь ему в самом деле без разницы уже, что там кроется в глубине да в истине.

 – Так что? – внезапно спрашивает Накахара, и Дазай снова жестко тормозит, не говоря уже о том, что его слегка мутит от ощущения тяжело дышащего тела под ним. Он все еще будто бы ждет, что оттолкнут в любой момент, но Чуя лишь цепляется в его плечо, смотрит так, будто это он сейчас находится в превалирующей позе, чуть щуря один глаз, ему волосы налипли на лоб – и как он вообще не отстрижет их, жарко же? Впрочем, нечто подобное Дазай может спросить и у самого себя, учитывая то, что собственные лохмы прилипли к затылку, сейчас бы окунуться куда. Он мысленно возвращается к вопросу Чуи и мотает головой в знак непонимания. – Я что, зря перся сюда?

 – Увидимся через три дня? – в свою очередь спрашивает Дазай.

 – Не обещаю.

 – Тогда запру тебя здесь.

 – Мне не составит труда выбить эти чертовы фусума. Шансов удержать нет.

 – Свяжу?

 – Совсем охуел, долбоеб?

 – А по-французски ругаться умеешь?

 Чуя только набирает в грудь воздуха, может, и правда хотел продемонстрировать весь свой словарный запас, но Дазай его чмокает в губы и садится, потянув за собой.

 – Не беси моих духов, – шепчет он в губы. – Все, что хочешь, дам, но ты тоже, будь добр держать обещания. Это ведь не так много.

 – Если Рандо-сан вернется, то я не смогу никуда отлучаться, – судя по голосу, это правда, и Дазай ощущает жгучий укол бешенства из-за того, что добыча все еще частично в чужих лапах, да и сама не особо желает из них вырываться. Вот уж делиться он точно не собирается.

 – Блядь, мне убить его, что ли?

 – Пиздец, ты больной! – Чуя пытается от него отодвинуться, но попытка не особо увенчивается успехом, да и он не старался. Дазай все еще притягивает его к себе за талию, хватает зубами за кромку воротника рубашки, утыкаясь носом в шею, из-за чего юноша дергается – щекотно. – Ладно, ай, мать твою, все, пусти!

 – Ты сам в этот раз ко мне полез, – у Дазая теперь железный аргумент, и он на самом деле никак не может унять свое дрожащее сердце, что стало биться совсем как-то иначе, когда Чуя только решился коснуться его лица сам.

 – Пусти, мне в самом деле пора уже! Еще вернуться надо, и работа…

 – Хочешь, я заберу тебя к себе? Мне средств хватит…

 – Да хуй тебе! Я сам в состоянии о себе позаботиться, я уже говорил! – ну вот, начинает злиться, Дазай чуть ослабляет хватку, но все еще держит, все еще ловит носом запах, которым отдают чужие волосы, пусть и рискует получить локтем в грудь.

 – Ладно, не верещи! – его голос и правда неслабо так проходится по ушам, Дазая, с его умеренной манерой говорить, порой коробит от этих звуковых перепадов, однако он находит в этом что-то забавное, от чего и продолжает провоцировать.

 Он вдруг резко выпускает Чую и направляется к осиирэ, отодвигая с грохотом створку. На верхних полках лежит целая куча вырванных из газет листов; Осаму аккуратно вытаскивает сначала одну стопку, затем, подумав, берет еще одну из самой глубины и садится на пол, начиная перебирать.

 – Я не думаю, что тебе будет удобно читать непосредственно мои рукописи. Рюноскэ-кун обычно все переписывает, но, наверно, напечатанное будет проще разбирать. Я обычно выдираю страницы с моими текстами из журналов. Или же, – Дазай резко поднимается, что аж в глазах темнеет, но он не обращает внимания и отодвигает другую створку, где стоят книги. – Вот, можешь взять это, – когда он оборачивается, Чуя уже стоит рядом, глядя на книгу и тут же берет ее в руки. – Хотя, может, ты уже с этим текстом сталкивался.

 – Антология на тему религиозных рассказов? В доме Рандо-сана есть такой сборник, только более новый.

 – Это первое издание, затем его дополняли, но там везде есть мой рассказ. Я писал его на заказ лишь по теме для одного человека. Я обычно не спрашиваю заказчиков, по какой причине они покупают мои тексты, только ли дело в том, что им хочется славы, но нет своих мозгов, но этот Мацумото-сан не показался каким-то отталкивающим. Когда он явился ко мне, то первым делом спросил, знаком ли я с текстом Священного Писания.

 – Я, кажется, читал это, – Чуя без труда нашел нужный текст по имени его мнимого автора и теперь немного недоверчиво смотрел на Дазая. – Рандо-сан читал его. Он сказал, что был в восторге, хотя его покоробило то, что кто-то представил подобным образом предателя того, кто принес себя в жертву.

 – А я подумал, что это вполне допустимо. Текст часто перепечатывают – его нашли недурным.

 – Ты сейчас так хвалишься?

 – Нет, я просто сам был немного удивлен, что удалось нечто подобное воспроизвести. Это похоже на исповедь ведь. Я много думал об этом, не об Иуде вообще, не о религии, это вылилось в такой текст лишь из-за этого заказа. Я думал о том, до чего может довести истинная любовь. Как думаешь, до чего? – кажется, будто Чуя пугается, когда ему в лоб задают подобный вопрос, но Дазай на самом деле не ждет ответа и тут же сбрасывает всю серьезность, застывшую в воздухе между ними. – Раз ты читал, то, думаю, это можно не брать, – он уже хочет взять книгу и вернуть на место, но Чуя ловко уворачивается.

 – Нет, возьму, перечитаю. Я, я немного удивлен, что это твоих рук дело… Ты не врешь часом? – смотрит на него недоверчиво, но больше, кажется, изображает. Дазаю немного обидно, так, самую малость, и он начинает рыться уже в другом ящике, извлекая бумажный пакет, в который плотно утрамбованы листы.

 Не так просто их извлечь, он выдергивает сразу пачку, и часть разлетается в стороны, приходится ловить. Здесь все исписано его почерком, тогда все приходилось делать самому. Он проверяет то, что вытащил, а затем протягивает Чуе, который успел приблизиться к нему, прижимая к себе сборник рассказов.

 – Вот, можешь взглянуть. Это черновики. Здесь даже сохранились правки и первые редакции текста. Мацумото-сан долго спорил со мной по некоторым моментам, но я убедил его, что так будет лучше. – Можешь взять их, я, правда, часто тороплюсь, поэтому не все могут сходу расшифровать мои каракули.

 Чуя без лишних слов сгребает все себе, садясь на пол и аккуратно складывая, чтобы не разлетелось. Дазай все еще не может скрыть своего удивления. И подумать не мог, что эту дикую лисицу что-то подобное заинтересует. Чуя, конечно, и сразу не показался ему полным балбесом, хотя манеры порой могут сказать об ином, но… Впрочем, одно то, что он сам занимался переводами уже о многом говорило. И можно было даже предположить, что делал он их не только от нужды, в то время как Дазай ни в какую не хотел признавать, что писанина доставляет ему удовольствие. Это больше навык вкупе с фантазией.

 – А те страницы из журналов? – Чуя смотрит на него с пола, Дазай не сразу включается – смотрит на белеющие участки кожи, чуть припорошенные веснушками, аж слюна во рту собралась. – Эй?

 – Тебе не жирно будет? Я и так откупился.

 – Я это читал, не считается.

 Дазай садится перед ним, показывая пальцами себе на губы.

 – Иди к черту, что за детские игры?

 – Всего лишь попроси меня так.

 – Я могу вырубить тебя в один миг, взять все, что хочу и свалить, – кажется, угроза вполне серьезная. – И вообще, хватит возиться – у тебя там еще гость.

 – А, Ода прекрасно проведет время вместе с кувшинчиком сакэ, уверен, кто-нибудь из девочек уже там, чтобы пообщаться с ним. А он любит поболтать со всякими малявками, уж не знаю, чего интересного с ними возиться. Хотя вру, с тобой же довольно занятно проводить время.

 Осаму уже просто заранее готов к мощной атаке, Чуя – бестия вспыльчивая, чуть что – бьет со всей дури, но если быть готовым, то точную цель его атак не составляет труда просчитать, и Дазай ловко блокирует направленный в его скромный адрес удар, наваливаясь на атакующего и устраиваясь у него на бедрах, таким образом придавив к полу. Чуя лишь секунду ошарашен, черновики и книга валяются рядом, а запястья прижаты к татами.

 – Сука, слезь с меня!

 – Смирись, Чуя, я не дам тебе просто так себя калечить, – Дазай елозит по нему, но в какой-то момент понимает, что так сам себя только раздразнит и замирает, и все же… Он отпускает одну руку своей жертвы тупо в надежде, что этим не воспользуются, и кладет ему на живот, ведя вниз. – Я мог бы прямо сейчас…

 – Дазай-сенсей!

 Ох, сука, как не вовремя! Осаму был просто дичайше уверен, что Накахара ничего не сделает ему и позволит коснуться себя. Дазай так и поворачивается в сторону входа в комнату, зажав краешек языка меж губ. Акутагава, застывший там, выглядит и обескураженным, и смущенным, и – внезапно – самое интересное! – заинтересованным. Он почему-то больше пялится на замершего Чую, а потом уже, краснея, переводит взгляд на своего сенсея.

 – Бля, съебись! – Чуе не составляет труда спихнуть с себя наглую тушу, он быстро вскакивает и ладно, что не удирает – собирает то, что выпало из рук, когда его завалили, что-то там злобное бормочет себе под нос, но Дазай сейчас больше заинтересован тем, кто прервал его в самый кульминационный момент. Интересно, а Рюноскэ-кун умеет ревновать?

 – Чего хотел? – довольно спокойно интересуется Дазай, садясь в позу лотоса. У него вся спина уже мокрая, блин, и чего он до сих пор не переоделся?

 – Я… Просто хотел сообщить, что мы вместе с Хацуё-сан отбываем. Она хотела вас увидеть напоследок.

 – Ладно, идем. Чуя-кун, – Дазай быстро поднимается, направляясь к выходу, – бери, что хочешь, но не разграбь совсем мои запасы. Я жду тебя через три дня, – он хватает Акутагаву под руку и вместе с ним вылетает из кабинета. Накахара и сам прекрасно найдет дорогу вон, а то Дазай был все еще на грани того, чтобы все же воплотить все то, что пронеслось у него вихрем голове, пока он сидел на нем.

Chapter Text

 Упорный труд. Единственное спасение. Оно не в наркотических препаратах, и вообще Дазай не любитель прокалывать плоть иглами, особенно, если дело касалось вен. Резать их – немного другое, но там обычно делалась ставка на то, что вскоре мучения закончатся, и даже следов памяти не останется, а тут он мог раз за разом представлять, как игла пронзает кожу. Ну нахрен.

 Вот и сидел часами, изогнувшись черт знает как, придумывая все новые и новые позы, чтобы было удобнее писать и при этом спина не затекала. В большей степени весь процесс выпадал на ночное время, и Дазай то и дело бросал взгляд на улицу – виднеется ли там уже полоска рассвета – и в таком случае все же укладывался на уже заранее расстеленном футоне. Его даже перестали убирать. Он порой перебирался на него и писал прямо так, лежа на животе. Не сказать, что это было удобно, но помогало немного отдохнуть мышцам.

 А еще он послушно соблюдал режим приема пищи. Не хотелось почему-то расстраивать Мори-сенсея тем, что он, едва покинув стены, где его так старательно пытались привести в чувство, тут же угробил себя, не говоря уже о том, что сам хотел сохранить здравый ум. Порой во время завтрака или обеда к нему присоединялся Акутагава, но эти дни Дазай оставался один, используя часы, когда не может писать, для чтения. Перебирал журналы, выискивал авторов, которые ему нравились, один раз даже выбрался в город, взяв с собой Акутагаву, который немного обиженно на него косился из-за того, что его слегка забросили, Дазаю все было интересно, что тот думает по поводу Чуи, но Рюноскэ слишком хорошо умел в некоторых случаях показывать невозмутимость, и Дазай забил на некоторое время. В конце концов, душевное спокойствие для писателя – это смерть. Взял он его вообще с собой лишь ради того, чтобы использовать в качестве носильщика, потому что книг набрал он страшное множество, и это все еще надо было допереть до дома. Анго как-то спросил его, на кой черт он столько скупает, если рискует не прочесть, учитывая его склонность к попыткам отправить себя на тот свет. Осаму делал вид, что обижается, а на самом деле действительно не мог ответить на этот вопрос. В момент покупки он ведь упорно верил, что прочтет все от корки до корки. Вот ведь подстава.

 Когда по истечении трех дней стало ясно, что Накахара свое обещание не сдержит, Дазай не стал впадать в уныние, а придумал для себя менее увлекательное занятие, нежели живое созерцание рыжей и неукротимой лисы, но связанное с ней в той же степени. Он начал поиски текстов, что переводил Накахара. Для начала он решил обшарить свои личные запасы, для чего отправился в отдельную и комнату и засел там на несколько часов. Его аж потеряли, и девочки украдкой бродили по дому, заглядывая в комнаты в поисках бездыханного тела. Надо отдать им должное, морально они всегда были готовы. Правда, Дазай еще ни разу не позволил им лицезреть все реальные прелести того, как выглядит помирающее тело, некоторые жалкие попытки не в счет. Его смерть не должна стать кому-то помехой, не должна кого-то побеспокоить своей внезапностью и мерзким видом, так что мало вероятно, что он грохнет себя где-то прямо тут, если, конечно, в очередной раз мозги не поедут. Его таки нашли среди залежей кучи журналов и книг и даже притащили поесть. Дазай, почти не глядя, таскал палочками сашими, даже не понимал, чем запивает, – не отрывал глаз от найденных текстов. Удалось. Ему все же удалось отыскать кое-что, что переводил Чуя. Скорее всего, большую часть публиковали в каких-то отдельных антологиях французской поэзии, но он вообще был подобного не поклонник, так что такого рода залежей у себя не имел. Его на самом деле больше волновал тот факт, а пишет ли Чуя что-то сам, но поиски ни к чему не привели, а эта зараза явно сама не признается.

 Где-то раз в день к нему забегал Ацуши, и Дазай отдавал ему записки, включая деньги, если была такая необходимость. Мальчишка отчитывался ему по каждому потраченному сену, хотя Осаму и не требовал ничего такого, лишь кивал, мимолетно размышляя о том, что каждый раз, когда Ацуши появлялся на территории дома, Акутагава немедленно вылезал из своего убежища и не спускал глаз с гостя. Весь вид его был таким угрожающим. Было забавно, но Дазай пока никак это не комментировал.

 В эти дни он послушно принимал лекарство, что выписал ему Мори-сенсей. Стало немного полегче, во всяком случае, столь яркие видения, что могли увести за собой черт знает куда, более его не посещали, однако все же в его выстроенную тщательную размеренность врезалось кое-что, что снова сгустило в мыслях нехорошие тучки предчувствий. Последние ночи ему часто снились ликорисы, свои сны он давно научился запоминать, но тут они были какие-то расплывчатые, и он слишком много стал об этом думать, даже накидал заметки для одного мрачного рассказа, связанного с этими цветами, основываясь на легенде, что когда-то услышал от матери, а потом ранним утром, высунувшись в сад, минут десять стоял в жуткой прострации, таращась на внезапно расцветший, один единственный, цветок ликориса, к которому его привели шепоты.

 То, что он не спятил, подтверждалось тем, что явившиеся к нему Мицуко-тян и Хи-тян тоже видели чертов цветок, еще и громко удивлялись, почему он расцвел средь лета, ведь еще не настала его пора. Дазай, пораженный, разрешил им сорвать его. Почему-то посчитал, что так будет лучше. Он не должен был расцвести здесь. Он не должен был выбраться из его головы. Это событие не подкосило, но Дазай потом еще час, наверно метался, не зная, чем себя отвлечь, пока от отчаяния не решил прогуляться по городу.

 Жара Йокогаму не оставляла, впрочем, мучиться предстояло еще долго, но Дазай все равно собрал все свои силы, словно готовился выходить на поле боя, вырядился в юката, чтобы уж совсем не подохнуть, за воротами дома сцапал рикшу, не имея желания в этот раз в такую даль пилить пешком, и, толком не объяснив, куда собрался, выдвинулся.

 Нет, он вовсе не думал заваливаться в дом Рембо-сана, не говоря уже о том, что тот вернулся, и теперь попытка подавить в голове мысли о том, что Чуя проводит ночи в его кровати, стала следствием причины, по которой мерещилась всякая ерунда, что потом вылезала наружу явно не к добру, – он просто ощущал какую-то тоску, не зная, как ее правильно описать. Может, это еще была обида. Не на Чую конкретно, а на то, что так вышло, что именно Рембо-сан заграбастал его себе раньше времени, и Дазай даже знать не хотел, как то случилось. Он в этот раз собирался проявить гордость и не бегать за ним: доказывать уже было нечего, и без того заявил уже обо всем, но и сидеть смирно, ожидая не понять чего – это так бесило, и вот он уже сам топает по земле на другом берегу от французского консульства. Даже если Чуя там, он вряд ли заметит его, да и возле Гранд Отеля царило привычное оживление.

 Осаму, опираясь на ограду, смотрел то вниз, на проплывающие по каналу суденышки, то мотал головой, разглядывая прохожих. К нему подходили две женщины, судя по виду – мать и дочь, пытались что-то спросить на жутко ломанном японском, Дазай лишь понял, что они пытались выяснить, как добраться до ипподрома Нэгиси, но Дазай мог лишь отправить их ловить рикшу, что потащит их в такую даль по такой жаре; девушка то и дело на него с интересом смотрела, а мать ее чуть ли не требовала от него еще и поймать им транспорт, но Дазай, изливая фальшивую вежливость, все же отцепился от них, совсем не понимая, чего они так к нему привязались. Он едва ли похож на человека, которому стоит доверять. Впрочем, всегда знал, что люди редко видели его настоящим.

 Бродить на жаре без пользы больше не было смысла, и Дазай, бросив последний взгляд на консульство, отправился ниже в сторону набережной, обогнув отель и теперь имея возможность лицезреть его с другой стороны. Чисто теоретически он вполне бы мог завалиться туда в качестве постояльца на некоторое время, используя его как пункт наблюдения за одной рыжей макушкой, но Осаму куда уютнее было дома, да и тащить с собой больно много придется, не говоря уже о расходах. Он замер возле столба, пытаясь вглядеться сквозь окна, что там внутри, но ни черта не видать, поэтому пошел дальше, косясь уже в сторону залива. Ему накануне пришло письмо от одного заказчика, и он просил написать какую-нибудь историю о путешествиях для какого-то там сборника, и Дазай вдруг подумал, почему бы это чье-то путешествие не сделать прямо тут, в Йокогаме, а действия завязать на Гранд Отеле. Публика любит находить знакомые места в историях. Надо будет подумать…

 Наверно, по этой причине он так и бродил по округе еще около часа: сначала изучал людей, что входили и выходили из отеля, а потом все же решил отправиться домой. У него была шальная идея пройтись в сторону Собора Святейшего Сердца Иисуса, так как он уже практически распределил все основные моменты новой истории, решив, что закончить надо будет определенно в том месте, не говоря уже о том, что в голове жужжала мысль о том, что тогда ему придется пройти через Яматэ, и у него будет шанс уткнуться носом… Чуя его просто прибьет, но разве так плохо? И все же Дазай слишком трезво в этот раз оценивал свои силы, понимая, что скорее растечется лужицей на дороге, нежели дойдет до места – солнце палить начало нещадно, поэтому поймал рикшу, развалился наконец-то на сиденье, ощущая, как неприятно гудят ноги, и всю дорогу до дома обмахивался веером, стараясь не вывалиться на ходу, из-за того, что от духоты начало мутить. Смешно, конечно, что он предлагал Чуе куда-то прогуляться. Организм все еще бунтовал против хозяина, а Накахара вряд ли будет возиться с его отрубившейся тушкой, так что, может, к лучшему, что тот француз вернулся. Дазаю прежде стоит поправить свою физическую форму, прежде чем бросаться на кого-то и отбирать силой.

 Иногда бывает так: построил планы, принял решение, все рационально взвесил, отказался временно от того, что требует прежде набраться сил, короче – это все то, к чему пришел Дазай, пока катился до дома, а там – оказывается – все уже решено. И вроде уже даже не ожидал.

 Ичиё-тян, отпаивая его водой, вытянула из-за пояса небольшой конверт, сообщив, что его принесли примерно сразу после того, как он ушел, и Дазай изначально не проявил особого внимания, он развалился на энгава, свесив ноги вниз, пытаясь немного прийти в себя, все же в самом городе было жарче, тут хоть как-то было полегче, а потом уже, утерев пот с глаз, принялся мять конверт в руках. Бумага сразу насторожила, и он даже позволил искорке внутри вспыхнуть, да и она сама не собиралась гаснуть, когда он вытащил листок, где Чуя довольно в сухой форме без всяких извинений писал, что сегодня Рембо-сан снова отбывает в Токио, и они могли бы завтра встретиться.

 Не сказать, что Дазай прям захлебнулся от восторга, скорее еще не успел переварить, но он несколько раз всматривается в столбики иероглифов. Удивительно, он не собирался терять времени и сразу же предлагал встретиться завтра на новой станции Йокогама. Черт, добираться Дазаю придется еще дальше, а он так разленился, но разве он откажется! Лисенок сам решил ткнуться носом ему в ладони, не боясь быть схваченным навсегда – и Дазай – надо будет – приползет.

 Осаму столь сильно погрузился в дурацкую радость от получения письма, что совсем утратил бдительность, пропустив момент, когда рядом возник Акутагава. Почти напугал. Впрочем, всегда бесила эта его манера – будто подкрадывается, замирает рядом, опускается на колени и ждет указаний.

 – Я не видел вас с утра, сенсей, – ладно, хоть не начинает устраивать лишние поклоны, а то Дазай точно не сдержался бы и с ноги залепил ему в лоб. Что за преклонение больное какое-то?

 – Ходил прогуляться, развеяться. Мысли в голове хорошие возникли.

 – Новая история?

 – Ага. Думаю, из нее что-то да выйдет.

 – Я сегодня вечером отнесу кое-что заказчику. Все готово.

 – Ты уже обо всем договорился? – Дазай, если честно терпеть не мог всякие сроки, встречи, обсуждения, поэтому рад был свалить это все на кого-то, кто готов так служить. Может, зря он постоянно бесится? От Акутагавы все же есть толк, впрочем, иначе бы он нашел себе кого-то другого. Тот же Ацуши, хотя нет, возиться среди своих бумаг может доверить только тому, кто сам в этом все сечет. Ай, чего он вообще переживает о таком постоянно?

 – Да, сенсей.

 – Прекрасно. Занимайся дальше, – Дазай переводит взгляд на безголового тануки, возле которого – опять кроет – ревет по своим дочерям Сибата-доно. Блядь, может, это вовсе не видение, а в его доме в самом деле завелась какая-то гадость? Надо кого-нибудь вызвать, пусть погоняет духов. Уловив мрачный взгляд Акутагавы, Дазай подумал о том, что из него тоже не мешало бы изгнать каких бесов – отчего иначе столь кислое выражение лица? Надо подумать. – Свободен, – обязательно надо дать команду, иначе не дойдет.

 – Дазай-сенсей, – он старается, очень старается, чтобы голос звучал уверенно, а Дазай лишь усмехается, все таращась по сторонам. Ему на самом деле нравится, когда люди так его побаиваются. Вся их воля в его кулаке. Аж пробирает приятно по всему телу.

 – Соскучился, что ли?

 – Это письмо от того человека, что был у нас? Накахара-сан?

 – Подглядывал?

 Бледные щеки Рюноскэ едва ли цепляет румянец, но он все же не рад, что его подловили, впрочем, он заранее знал, что так и будет.

 – Вы… Я не совсем понял, вы с ним сотрудничаете или… Он потом снова приходил, и вы…

 – Почему ты спрашиваешь? – Дазай прям ощущает, как внутри просыпается нечто голодное и алчное.

 – Я просто наблюдал, и… Вы влюблены, Дазай-сенсей?

 Алчное тут же сжимается в клубок и в панике уползает. Что-то пошло не так. Осаму пару раз моргнул, и даже не из-за того, что ему на миг примерещился совсем другой Акутагава, не упакованный в юката, а в чем-то черном, но он не успел разглядеть толком, потому что в виски вхуярила со всей силы кровь.

 – Думаешь, я могу? – Дазай сначала думал изобразить непонимание, удивление, собирался строить из себя полного дебила, ну или расхохотаться, но задал только этот вопрос в итоге. Очень ждал ответа.

 – Я пытаюсь понять, Дазай-сенсей, – Рюноскэ чуть склоняет голову, боясь смотреть ему в глаза.

 – Ты ревнуешь? – спрашивает он сразу, чуть протянув к нему руку, чтобы взять за подбородок и все же заставить смотреть на себя. Слова плюс выражение глаз – тогда можно получить более точный ответ. Но Рюноскэ быстро тушуется и уже не готов о чем-то там откровенничать – сразу видно по тому, как он зажался. – Скажи мне, ты ведь думаешь о том, что однажды – независимо от обстоятельств – тебе придется покинуть этот дом?

 – Покинуть?

 – Не говори, что ты подобного даже себе не представлял.

 – Я готов всегда служить вам, сенсей!

 – Боже, не выражайся так! Служить? На кой хер мне слуги?

 – Я не эти слова хотел…

 – Я это понял, но до тебя вот только никак не доходит, – Осаму тяжело выдыхает, оглядывает его, только сейчас вдруг подумал, что больше всего нравилось иметь его именно в том домике, где поселился Акутагава. Врываться на территорию, которую он невидимо себе огородил. Сейчас тоже хочется его туда оттащить – Дазай даже ощущает, как возбуждение предательски начинает просыпаться, ему ведь так нравилось вкушать эту полную беззащитность перед ним. – Тебе не претит кому-то принадлежать?

 Юноша совсем теряется. Его отпускают, но он только ближе подается, все же боится смотреть прямо в глаза, но все равно открывает рот:

 – Дазай-сенсей, если вы считаете, что привязанность к кому-то, почитание кого-то есть плохо, то это не так, это только вы так думаете, – надо же у него почти не дрогнул голос.

 – Ты не понял немножко, Рюноскэ-кун. Я не презираю эти качества, как ты мог напридумывать себе. Я считаю, что в отношении меня они не стоят ничего.

 – Сенсей, – Акутагава вдавливает ладони в деревянный пол, теряясь и одновременно собираясь с духом. – Не понимаю, почему вы так думаете.

 – Отношение к себе складывается не без причин, – вздыхает Дазай, видя, как он тянется к нему ближе – все же скучал. Отталкивать не собирается, хотя это было бы полезнее. Впервые – Дазай точно уверен – Акутагава сам решается его поцеловать – никаких изысков, просто хватает ртом чуть сжатые губы и выпускает, смазав слюной. И так несколько раз. Дазай не шевелится – ему приятно, но в итоге он все равно сам его отстраняет. – Я завтра весь день собираюсь отсутствовать. Ты тоже займись чем-нибудь, и я сейчас не о твоих обязанностях, – быстро добавляет Дазай, видя, как бестолково на него таращатся. – Выйди в город просто погулять, я не знаю, сестру своди куда-нибудь, девочек, Ичиё-тян, если на девчонок ты все еще в обиде, без разницы. Просто прогуляйся. К проституткам сходи, в конце концов, не одному же мне тебя развлекать.

 Акутагава молча его слушает, слегка хмурясь, мотает головой – не совсем ясно в знак чего, а потом поднимается, кланяется напоследок, делая вид, будто в самом деле усвоил информацию, и оставляет Дазая одного. Тот, тяжело выдыхая через нос, мельком думает о том, что однажды ему придется силой заставить Акутагаву отодраться от себя, и как-то разрушить все эти его грезы относительно его личности.

 Сейчас он уже пришел немного в себя после слегка опрометчивой прогулки. Дазай все еще не верит, что Чуя решился пойти ему навстречу. Да, просрочил свое обещание на несколько дней, но предупреждал. И готов даже выполнять. Не верится. И раз уж завтра он собирается халтурить, то надо сегодня поработать. В конце концов, он этим кормится не только сам.

 

 На самом деле это было вполне в его духе – едва не проспал. Едва – это чтобы немного себя утешить, потому что Осаму в самом деле подскочил слишком поздно с мыслью о том, что Чую вряд ли устроят оправдания в духе: «нашло вдохновение, и всю ночь строчил, не отрывая зад от подушки, весь извелся и отрубился прямо так за столом». Все было чистейшей правдой, разве что насчет вдохновения – Осаму никогда не считал это вдохновением, тут подошло бы слово «наплыв» без всяких дополнений. И от таких вот наплывов он старался как можно скорее избавиться, вот и загрузил себя. Блядь, как бы сейчас тут пригодился Анго со своей машиной, хотя и она не особо спасает, когда приходится пробираться сквозь толпы идущих, не глядя на дорогу, людей. Так еще дольше. Вырядившись, как типичный европеец, Дазай, уже вылетая, схватил свой веер и зонт, чтобы хоть как-то скрыться от солнца, промчавшись мимо удивленных и даже возмущенных девочек, – они-то ему поесть принесли, а он лишь стащил кусок рыбы с чашечки, сунул в рот и помчался на выход под вопли: «Дазай-сама, вы не поели, а лекарство?» Черт, тут он точно забыл, но уже некогда было.

 В более оживленной части города он перескочил на трамвай, едва расплатившись с рикшей; от этих скачек уже весь взмок, да еще и переживал, что Накахара плюнет и свалит. И вообще просто решил отомстить ему, заставив утром тащиться в такую даль, а сам нежится в кровати Рембо, вспоминая, как тот трахал его накануне, водя рукой по собственному члену, – тут-то Дазай решил тормознуть мысленно, не надо, и так дышать нечем. Дазай изначально не стал отвергать мысль о том, что зря сейчас куда-то мчится, но куда обиднее ему было бы не поверить.

 Он чуть ли не на ходу выскочил из трамвая, едва тот достиг площади перед зданием вокзала, куда помчался, огибая тоже не менее торопящихся людей. Чуя писал, что будет ожидать его снаружи, и Дазай шнырял глазами по людям, что там находились, но никак не мог вычислить и без того легко бросающегося в глаза Накахару. Молодой человек прошел мимо ряда машин, уже собираясь зайти вовнутрь, как вздрогнул, когда кто-то его перехватил за плечо.

 – С пунктуальностью у тебя явно серьезные проблемы, – недовольно пробубнил Чуя, и Дазай будто бы с удивлением вытаращился на него, выряженного в юката, в дурацкой шляпе и торчащими из-под нее рыжими волосами, что полыхали, словно расплавленный металл, на солнце. Осаму даже не стал скрывать, что оглядывает его с ног до головы, разве только не рискнул себе позволять чего-то больше, будучи на публике.

 Вот уж охуеть, не думал, что Накахара сегодня так и будет приковывать его взгляд. Чертова шляпа только раздражает, но он не стал пока бесить его тем, что рука так и рвалась смахнуть ее и зашвырнуть прямо под колеса трамвая, что как раз прогрохотал недалеко.

 – Но ты же дождался, – Дазаю похер сейчас, если честно – Чуя в самом деле пришел, и он готов сидеть теперь на станции и подыхать от жары, сколько угодно.

 – Я рассчитывал раньше уехать в Токио. А теперь еще час придется ждать. Блядь, надо было учесть, что ты такой болван.

 – Ну, я когда предлагал прогуляться, я не говорил, что надо именно покидать Йокогаму, мы можем остаться и здесь…

 – Нет, я, – Чуя замялся. – Я бы хотел туда съездить.

 Дазай вглядывается в него: кажется, у Чуи сегодня какое-то приподнятое настроение, и он хоть и злится сейчас, недовольно стреляя в его адрес глазами и кривясь, но ощущение, будто у него в самом деле были какие-то планы, и Дазай решил предоставить ему полную свободу действий, раз уж так. Он сам на самом деле не успел подумать о том, куда бы они могли вместе пойти, слоняться по барам еще слишком рано, да и Дазай совсем не горел желанием напиваться в такую погоду.

 – Как скажешь, – он лишь пожимает плечами.

 Они берут билеты на ближайший поезд до Токио, а ожидать все же остаются на улице – там хоть какое-то движение воздуха наблюдается. Чуя выглядит спокойным, более уже не дергается из-за присутствия рядом нового знакомого, разве что Дазаю показалось, будто он слегка смущен. Не конкретным моментом, а вообще тем, что они сейчас снова вместе, и Чуя сам отчасти это сынициировал, ничто ему не мешало игнорировать Дазая, но они здесь, ждут поезд до Токио, и Осаму как-то облегченно выдыхает. Он раскрывает над ними зонтик, дабы не получить солнечный удар, хотя Накахаре это вряд ли грозит, но разве ему не жарко в этой шляпе? Видно, как часть его отросшей челки намокла и приобрела более бронзовый оттенок, но шляпу он упорно не снимает, лишь обмахивается вытащенным из-за пояса веером, глазея по сторонам. Стараясь не смотреть на чуть взмокшую грудь в разрезе юката, Дазай без всякого желания как-то задеть, интересуется:

 – Ну, и как там поживает твой работодатель?

 – К чему вопрос?

 – Всего лишь к тому, что мы собирались встретиться раньше.

 – Я снизошел до тебя – радуйся, – Чуя глядит на него искоса, но все же не сдерживается от улыбки. Черт, и правда так выходит, хочется наклониться к нему и чмокнуть в нос, но Дазай сдерживается, крепче сжимает рукоять зонта, мечтая совсем им укрыться ото всех, но лишь просто вздыхает, качая головой.

 – Но ведь для этого у тебя были причины, – он пихает его в бок локтем.

 – Давно хотел съездить в Токио. Я там редко бываю.

 – От чего же не ездишь вместе с Рембо-саном?

 – Потому что, уезжая, он поручает мне большое количество работы.

 – И, боже, ради меня ты отложил ее?

 – Нет, просто – в этот раз я могу выделить день. Да и, – Чуя замолчал, не зная, стоит ли что-то такое говорить, затем поворачивает голову и смотрит в упор, – ты не совсем понимаешь, что у нас за отношения.

 – Я могу представить, – Дазай довольно равнодушно пожимает плечами. – И что-то мне подсказывает, что вне постели вы редко бываете вместе.

 – А тебя это так волнует, что вечно об этом болтаешь, – хмыкает Чуя.

 – Волнует, я и не скрываю, что толку? – Дазай следит взглядом за молодой женщиной в кимоно, что торопится на станцию, таща за собой двух, еле-еле успевающих перебирать своими ножками девочек, одна едва не падает, но мать как-то умудряется ее удержать за одну руку, и легко снова поставить ровно на две ноги, а затем они снова несутся. Он уже было по привычке стал придумывать какую-нибудь историю, связанную с ними, но внезапно понял, что в этот миг не одинок, Чуя рядом с ним. Так неожиданно стало это осознать. – С чего ты вообще вдруг стал на него работать, как вы вообще встретились?

 Чуя немного колеблется, он тоже разглядывает пассажиров, что торопятся на поезда, он явно не из тех людей, которые охотно делятся своими историями, и Дазаю до жути хотелось знать, что тому причина, но он не давил. В таких вещах люди проще раскрываются, когда это идет от их личного желания.

 – Я на тот момент только поступил в Токийскую школу иностранных языков. Прежде у меня не было возможности только учиться, но и с работой не очень везло, и я решился оставить Киото, чтобы перебраться в столицу, где, мне казалось, у меня будет больше возможности все же получить образование и подработать.

 – Не похоже, чтобы ты был из тех мест, – озадачился Дазай, вспоминая специфичный говорок Мидзуки-сана, черт, зря он нормально не поел дома, минут десять бы уже погоды не сыграли, а воспоминания о кафе и еде вдруг больно ударили по внутренностям. Может, тут что-то купить или все же ждать, когда они доберутся?

 – Туда я тоже переезжал лишь учиться. В общем, Рандо-сан читал лекции в школе. Это было очень популярно.

 – Рандо-сан… Почему ты так его зовешь? Это что-то искаженное?

 – Кто-то в школе неправильно прочел его имя изначально, и так закрепилось. Он сам нашел это любопытным, и я привык так звать его. Мне было очень интересно на его лекциях, он многое рассказывал о Франции, и я даже подумывал, в общем, все это захватило. И мы как-то стали общаться и вне учебы. Точнее он это инициировал, мой интерес изначально был больше на том, что через него я мог достать книги на французском, которых тут не было.

 – Кто бы мог подумать, что ты такой расчетливый.

 – Я этого не скрывал.

 – А, то есть это тебя должно оправдать. Мило.

 – Блядь, не придирайся.

 – Да я не вижу в этом ничего дурного, что ты, – Дазай все же смеялся, – подержи, не могу, жарко ужасно, – он вручает Чуе зонт и расстегивает верхние пуговицы, закатывая рукава рубашки. Материал вроде бы легкий, но все равно душно из-за бинтов, ткань под жилеткой влажная, липнет. – И давно ты перебрался жить к нему?

 – Еще до окончания учебы, – Чуя возвращает зонт. – Мне нужна была более стабильная и лучше оплачиваемая работа. – Переводами и мелкой подработкой не прокормишься. Даже жилье себе приличное не снять.

 Дазай на самом деле хотел бы спросить у него много больше, чем те обрывки, которыми Чуя делился сейчас, но что-то подсказывало, что не стоит все же лезть. Они вполне мирно разговаривали, Чуя даже не ругался на него и не пытался врезать, хотя, может, его просто разморило, и Осаму был уверен, что протяни он руку к его шляпе сейчас, то немедленно огребет, но ему внезапно понравилось просто так вот стоять тут рядом с ним, и спокойный Чуя ничуть не хуже того, который сыплет искрами в стороны, когда его кто-то бесит. Кто-то конкретный.

 – Я искал твои переводы, – признается Дазай, когда они решают немного пройтись, чтобы уж совсем не превратиться в расплавленные солнцем лужицы. Кто бы знал, как сейчас хочется дождя! Грозы, настоящей грозы! Дазай сильнее жаждет только мужчину рядом с собой, но дождь с грозой – вот бы было шикарно. Ему аж больно в ребрах становится от этой мысли. – Мало что удалось найти.

 – Я, если честно, сам не знаю толком, куда они все разошлись, – голос Чуи звучит будто бы грустно. – Большую часть я делал еще во времена учебы, сейчас – это тоже необходимость, но не столь жизненно важная. И тогда мне было все равно, что с этим станется. Я лишь однажды забежал в магазин и выкупил тот сборник, где опубликовали мой перевод. Это был самый первый раз. Потом он пропал, и я думал, что потерял его при переезде, пока не обнаружил недавно в спальне Рандо-сана, – Чуя чуть хмуро смотрит на Дазая, когда тот многозначительно расплывается в улыбке, и Накахара лишь закатывает глаза, но затем сам как-то мягко улыбается. – Оказалось, он перечитывал то, что я тогда перевел. Сказал, что сейчас я делаю это лучше, но в то время – чувствуется больше порыва. Не понимаю, как можно это там разглядеть. Это же не мой текст. Но он говорит, что через эти переводы он видит меня. Наверно, это плохо. Переводчик ни в коем случае не должен перекрывать собой автора.

 – А сам ты? – Дазай решается спросить его о том, что волнует больше. – Сам что-то пишешь?

 Чуя отворачивается, мотая головой, кудряшки, торчащие из-под шляпы, вздрагивают, и Дазай только в последний момент одергивает себя, чтобы не схватиться за них – много народу вокруг. Им бы уже пора двигаться на платформу, чтобы не упустить поезд, еще час ожидания Дазай не переживет. Станет ли Чуя возиться с его обмякшим телом? Попробовать дать ему повод?

 Он больше не мучает его расспросами, хотя себе делает пометку о том, чтобы попросить дать почитать его переводы, потому что искать самому – слишком много возни. И это еще ему Накахара предъявляет претензии относительно того, что он пишет под чужими именами, под чужими личинами живых людей, что притворяются чуть ли не гениями, пользуясь его текстами, сам-то тоже шухерится.

 Поезд до Токио оказывается переполненным, кто-то заскакивает в него в самый последний момент, и Накахара недовольно бормочет, что раньше бы они не ехали в такой давке, впрочем, чего ему жаловаться – он забился к самому окошку, и это Дазаю пришлось потесниться к нему ближе, чтобы позволить рядом сесть какой-то бабуле, от которой пахнет травами, кои она, судя по всему, тащила в огромном куле. Запах вроде бы и приятный, но в жару его резкость только раздражает, но Дазай не жалуется. Он может на полном праве теснее прижиматься к Чуе, и даже тот не может протестовать, хотя понимает, что бабуля занимает не так уж много места, чтобы Дазай уже совсем вдавил его к окну. Чуя пару раз попытался возмутиться, мол, жарко, куда ты липнешь, но потом перестал реагировать.

 Они почти не разговаривали. Рыжий что-то внимательно разглядывал за окном, время от времени обмахиваясь веером, а Дазай пялился на людей, занимаясь своим привычным делом – фантазируя на тему их личной жизни и судьбы. Никогда не уставал от этого. А когда есть еще и возможность практически безнаказанно незаметно прощупывать сквозь юката бедро Чуи, то вообще почти рай. Тот терпел некоторое время, но потом все же небрежным движением шлепнул его по руке, процедив сквозь зубы нечто похожее на «извращенец». Дазай отстал на некоторое время, игрался с зонтом, что зажимал меж ног, но вскоре снова потянулся к столь желанной добыче, которая, нервно сопя, перехватила его руку и зажала между их и без того вынужденно плотно соприкасающимися бедрами. Вдавил крепко и так и не выпускал до конца поездки, при этом все это время таращился в окно. Осаму же лыбился, глядя перед собой, точно придурок. Кончиками пальцев зажатой руки он мог ощущать сквозь легкую ткань юката упругость и жесткость чужих мышц, представляя, как все это выглядит без лишней ткани в напряженном виде, а сверху его еще и сжимали чуть влажной ладонью, чтобы не смел выдернуть руку. Чуя хоть понимал, что вообще творил? Это сейчас казалось куда интимнее, чем те моменты, когда Дазай лез с поцелуями. В какой-то момент Дазай уже специально повернул голову и смотрел на него, Чуя явно краем глаза видел это, но лишь крепче сдавливал его пальцы, чтобы не рыпнулся. Так нельзя. И без того в этом вагоне слишком жарко, и чихать хочется от навязчивого и терпкого запаха травы. Бедная бабуля рядом так вообще отрубилась, чуть навалившись на Дазая с другого бока. Ему это не особо нравилось, но почему-то терпел.

 Единственное, что его разочаровало, когда они выбрались наконец-то наружу на станции Токио, это то, что Чуя выпустил его влажную ладонь, но в остальном – господи, какое это было счастье – выбраться из душного поезда! Но и тут Дазай страдал не долго. Вокзал был по своему обыкновению жутко переполнен, что аж голова кружилась от суеты, он последнее время слишком привык к размеренности, и такая оживленность сейчас слегка сводила с ума, потому что мозг по привычке продолжал анализировать все вокруг, так что надо было поскорее выбираться из этой переполненной чужими историями зоны, и Осаму, пользуясь случаем, схватил Накахару за руку, дабы не потерять столь внезапно найденную ценность, потащил его сквозь поток наружу.

 Они выбираются из толпы, попадая сразу в район Маруноути c его каменными зданиями, которые ворвались сюда, словно из какого-нибудь Лондона или иного европейского города, и люди-люди – все куда-то торопятся, разбегаются, тут есть и туристы, желающие поскорее осмотреться, они же двое тормозят возле самого красного торжественного здания вокзала, под навесом, чтобы определиться, куда двигаться дальше.

 – Слишком много людей, шумно, – Дазай звучит так, будто жалуется. – Предлагаю убраться куда-нибудь подальше. Мы можем добраться до Гиндзы.

 – Там тоже всегда полно народу, – Чуя снимает с головы шляпу, стирая пот со лба и снова возвращает на место, примяв волосы. – И тут обходить сейчас столько. Мы не с той стороны вышли, – Чуя чуть шарахается в сторону, когда его едва не цепляет концом зонта пробегающий мимо мужчина. – Блядь, чуть не снес!

 – Да ты, лисенок, еще капризнее меня, – хмыкает Дазай. – Я же не предлагаю тебе совершать весь маршрут пешком.

 – В полный трамвай я тоже не полезу.

 – Мне тебя понести? – Дазай смотрит на него, словно на ребенка, который требует чего-то невозможного, Чуя лишь закатывает глаза. – Я не настаиваю, ты сам хотел ехать в Токио – мы прибыли. Веди, возможно у тебя были планы, я не против.

 – Да я… Нет, не было особо планов. Гиндза так Гиндза, идем, – и он сам отправляется ловить рикшу, чтобы в самом деле не топать на своих двоих, и Дазай несколько секунд стоит и смотрит вслед бегущему Чуе, стук его гэта поглощает шум вокруг, и вообще со спины он выглядит не менее интересно.

 Дазай часто думал о том, как по-разному воспринимаются люди, если смотреть на них с другой стороны. Почему так?

 Пешком путь у них занял бы от силы полчаса, ерунда полная, учитывая, что они и прибыли в город, чтобы немного развеяться, пройтись, но под палящим солнцем это ад и пытки, поэтому Дазай в самом деле только рад, что их везут, да еще и можно глазеть по сторонам. Он, правда, немного сник, вспоминая свое первое прибытие в столицу, не ребенком, когда его привезли сюда к отцу, что находился в Токио вместе с матерью из-за своей работы, а уже в осознанном возрасте. Когда он прибыл не просто на время пожить в незнакомом ему и чужом пусть и доме собственной семьи, а совершенно один, в неизвестность, не собираясь возвращаться назад и смутно представляя, куда именно он подастся. То была станция Уэно, совсем другой вид, без этой громоздкости и пафоса станции Токио, что призвана была отобразить собой всю важность ее местоположения, когда это самое сердце города, когда совсем рядом Императорский дворец, и тут было как-то даже веселее, а там, на станции Уэно, остались смятение и едкая грусть. Дазай был рад, что они сейчас не там, не до погружения полного ему сейчас. Молодой человек чуть задирает голову и подается вперед, разглядывая улицы, сети проводов, мимо них проносятся трамваи – народу внутри полно, и краем глаза Осаму тоже видит, как Чуя скептически разглядывает забитое пространство и только удобнее пытается устроиться на сиденье.

 Через некоторое время они просят остановить в первом попавшемся месте и перебегают дорогу, едва не угодив под колеса автомобиля. Водитель обласкал их самым лучшим набором слов, что он знал, а Дазай лишь зашелся смехом, представляя в этот момент Анго. О да, он очень хорошо мог его понять. Чуя посмотрел на него с сомнением, не понимая, в чем причина такого приступа веселья, но Дазай лишь помотал головой и потащил его за собой глазеть на дома и витрины магазинов, бредя вдоль ряда высаженных тут ив. Обалденное место. Осаму уже и забыл, как тут оживленно, и как его сейчас внутри слегка потряхивает от впечатлений – он словно голову из воды поднял, обнаружив, что звуки в этом мире, оказывается, звучат четче, а краски горят ярче. Только и успевал уворачиваться от проносящихся мимо велосипедистов, на которых Чуя негромко шипел.

 – Здесь столько всего продают. Так оживленно. Аж теряешься. Иногда приятно погрузиться в такую атмосферу, я рос в совсем других местах, – легкий налет ностальгии, но Дазай был не против, он чуть тормозит, рассматривая витрины, на которых выставлены западные вещи. – Чуя смотри, по-моему, эти шляпы выглядят менее дурацкими, чем эта твоя.

 – Отстань уже. Не собираюсь я ее снимать в угоду тебе.

 – Ты так привязан к вещам?

 – Это подарок.

 Дазай немного удивлен, он перестает таращиться на витрину и оценивающе изучает вещь на голове Чуи, даже доходит до такой наглости, чтобы стянуть ее с головы, и Чуя не успевает перехватить и не бьет наглеца прямо в грудь, просто чтобы не распугать многочисленных прохожих, что сейчас движутся по улице, тоже то и дело заглядывая в витрины магазинов. Даже такая жара не способна удерживать никого дома.

 – Быстро вернул на место, уебок, или…

 – Ай, не ворчи, ничего ты мне не сделаешь. Шляпа как шляпа, тут и правда есть вещи получше, – Дазай совершает уж совсем кощунственное действие – начинает раскручивать ее на своем пальце и, как только Чуя снова пытается ее выхватить, ловко перехватывает и поднимает выше. Теперь тому разве что прыгать за ней, да все равно высоковато.

 – Сука, не слышал? Сейчас развернусь и уйду нахуй!

 – Тут какая-то надпись, – Дазай не реагирует на его угрозы, изучая внутреннюю часть. – Рембо? – он всматривается в латинские буквы. – Это вещь Рембо-сана? Боже, не думал, что ты так сентиментален.

 – Не твое дело, кретин ты этакий! – Чуе все же удается перехватить шляпу, вернув на место, он вдруг разворачивает Дазая и толкает в спину. – Все пошли, не беси меня, а то въебу, будешь потом тут бегать зубы свои собирать.

 Тот слегка ошарашен, но не сопротивляется – смеется.

 – Я был бы не против зайти куда-нибудь перекусить, – внезапно заявляет Дазай, не спеша вышагивая. – Давно тут не был, если честно. Знаю парочку неплохих баров, но насчет кафе или ресторана, сомневаюсь. Да еще, наверно, не все открыто, рановато.

 – Здесь мест не знаю, но мы могли бы прогуляться до парка Сиба, там недалеко есть одно местечко, если не закрылось, где я раньше сам был. Или же можно уехать вообще отсюда. Я знаю в Асакусе много мест…

 – Нет, не надо Асакусу, – Чуя немного озадаченно смотрит на Дазая, не понимая, чего его так вдруг передернуло, что он едва не замер. И этот дурацкий смех. Дазай лишь отмахивается. Ему не особо хочется рассказывать, что там есть целая куча людей, с которой не факт, что он столкнется, но, если это случится – будет не особо приятно ловить их косые взгляды. Слишком много крови своей он там пролил. Да и меньше всего хотелось сейчас об этом думать, тем более ехать туда с Чуей, честно говоря, тащиться, что туда, что сюда – не ближний свет, но Дазай морально – во всяком случае – готов добраться до парка и не умереть, а там, может, даже перекусит, если Чуя в самом деле не врет об этом одном местечке. – Хорошо, давай так и пойдем по улице, далековато топать, но я потерплю, если что, ты меня донесешь.

 – Ну нахрен, – Чуя, видимо, представив зрелище, мотает головой, он даже уходит чуть вперед, будто и не с ним, поэтому не сразу замечает, что Дазай застрял по пути, рассматривая что-то в витрине. Мельком бросив взгляд на название – «Микимото», Чуя вернулся, замерев рядом. – Что тут такого интересного?

 – Разве не красиво? – Дазай тычет пальцем в витрину, где выставлены жемчужные украшения. – Отец однажды привез матери что-то подобное. Она никогда его не носила. Я тоже вообще-то не понимал всего этого навешивания на себя, но отец тогда с собой еще привез каталоги «Микимото», там было написано не только о том, что они продают, но и еще что-то о культивированном жемчуге. Я прочел и подумал, что это довольно необычный труд. Интересно, у них есть новые каталоги за этот год, давай зайдем!

 – Эй, постой, я не…

 Ну кто будет слушать Чую? Он все же прошел следом за ним, стараясь делать вид, что совсем не знает этого придурка, что ввалился попрошайничать, а не покупать дорогие вещи. Чую ни в каком виде не интересовал жемчуг, возможно, хотя бы просто потому, что у него не было средств на подобное, из-за чего он сразу как-то ощутил себя неуютно, но, к его счастью, Дазай не стал долго тут возиться, ему и пяти минут не понадобилось, чтобы очаровать местный персонал, и они уже куда-то неслись, а он стоял довольный, бросая в сторону Чуи счастливые взгляды, тот лишь мотал головой, намекая на то, какой же он все же придурок. Накахара первым вышел из магазина, а за ним уже Дазай, тут же принявшийся изучать добычу.

 – Нового не было, но мне за просто так отдали оставшиеся прошлогодние. Смотри, какая прелесть! – Чуе приходится под локоть ловить Осаму, который ни черта не смотрит себе под ноги, да еще и его самого пытается отвлечь, тыча ему в лицо книжечкой с каким-то цветным орнаментом на обложке. – Господи, как они это делают? Такая кропотливая работа, я бы сдох, нежели бы потратил столько времени.

 – Странно, что ты так рассуждаешь, учитывая, что писательство тоже требует своего рода усидчивости и терпения, – Чуя снова ловит Дазая, который – да чтоб тебя – нихера не смотрит, куда ступает! Третий раз ловить не будет, пусть расшибется!

 – Возиться с ювелирными изделиями, мне кажется, куда больше морока. Впрочем, опыта у меня нет, откуда мне знать.

 – Если тебе это так понравилось, что же ничего не купил?

 – Купить? У меня нет столько лишних денег. Ты видел, что мне содержать приходится?

 – Но мне показалось…

 – Я не получаю денег от своей семьи, если ты об этом, – довольно жестко отзывается Дазай, тем более, где ж это видано, чтобы ему высылали такие суммы? – И вообще практически ни с кем не общаюсь. Да и зачем мне эти украшения? Девочкам? Рановато им подобное носить, хотя я только за то, чтобы они красивые бегали по моему дому, но им идут больше традиционные украшения. Между прочим, – Дазай как-то подозрительно и прищурившись смотрит на шляпу Чуи, что тот быстро просекает угрозу и хватается за нее, – тебе бы подошло кандзаси. Давай купим!

 – Ебать, отвали от меня с такими предложениями, – Чуя разве что рад, что шляпу лапать его не стали.

 – Зря, подумай. Я заплачу.

 – Иди нахуй! – Чуя отпускает его, а ведь все это время так и держал за локоть, хотя Дазай давно уже убрал надыбанные каталоги от глаз, он лишь усмехается тому, как Чуя шустро двинулся прямо по улицы, словно никого с ним и нет, а затем бросился догонять.

 Осаму, стоит признаться, слегка переоценил свои возможности, однако ему было, чем себя утешить, пока он пытался не сдохнуть по пути. В Чуе внезапно проснулась болтливость, и он вдруг охотно стал делиться рассказами о том периоде, пока учился в Токио, и Дазай ощущал себя несколько ошалело, обнаруживая, что у того здесь остались какие-то знакомые, да и не так мало. Правда, сейчас было очевидно, что Чуя практически оборвал с ними связь, перебравшись в другой город, хотя Йокогама не столь отдалена от Токио, чтобы уж совсем забыть друг о друге, но Дазай не стал интересоваться причинам, боясь спугнуть эту нахлынувшую откровенность. Он же задумался внезапно о том, что в те дни и сам частенько слонялся по тем же улицам, но они ни разу не пересекались. Эту мысль он высказал вслух, на что Чуя тут же бурно отреагировал, заявив, что тогда бы он точно его убил, если бы он начал лезть. Это сейчас он стал более сдержанным. Да ладно? Дазая вдруг охватила легкая грусть от того, что он начал жалеть о том, что не произошло. Встреть он Чую тогда, быть может, даже раньше Рембо, то не пришлось бы столько возиться, хотя нет такой уверенности. Кто знает, какие бы несколько лет назад Чуя мог вызвать у него чувства? У Рембо определенно вызвал. Что именно?

 Вопрос не решился задать, к тому же они уже пришли в кафе, куда и хотел притащить его Накахара. Он даже как-то удивился, что то все еще на месте, хотя не так много времени прошло, но заходил с опаской, будто внутри ожидал его кто-то нехороший. Дазаю же было похрен. Он учуял запах еды и был готов отдать душу за него. Местечко простенькое, чисто в японском стиле, странно, что здание до сих пор не снесли, чтобы отстроить тут что-то современное, но Осаму нравится, тут уютно. Он озирается, садясь за низкий столик на какое-то подобие стула-бочонка, разглядывая старые пропагандистские плакаты, истертые надписи с патриотическими лозунгами, а на другой стороне висел огромный Кёкудзицу-ки. По вечерам тут явно много народу собирается выпить, хотя место, судя по всему, все же приличное. Сейчас же тут из посетителей были лишь трое мужчин, что негромко переговаривались между собой, да две женщины с молодой девушкой, одетой в хакама, судя по всему, она могла быть студенткой какой-нибудь женского училища. Нововошедшие немедленно приковывают ее внимание, и она то и дело выглядывает из-за приподнятой к лицу чашки риса.

 – Раньше тут вкусно кормили, – Чуя озирается и будто бы слегка неудобно ему от того, что затащил Дазая сюда, но того едва ли что-то такое смущает, и он всем доволен, и даже не потому, что сейчас сможет утолить голод и немного набраться сил. Кажется, Накахара как-то немного иначе его для себя характеризует, но в этом случае он глубоко заблуждается.

 – В таких местах обычно весело вечерами, – Дазай продолжает изучать глазами местный интерьер, время от времени ловя взгляд той девушки, чем дико ее смущал. – Ты приходил сюда с друзьями?

 – Бывало. Иногда… Я тут, – Чуя немного теряется, он снимает шляпу с головы, расположив рядом с собой. – В том углу раньше тоже был столик, – он кивает куда-то в сторону, – там можно было тихо сидеть, заказав что-то себе. Я обычно занимался там переводами. Никто не мешал. Я не говорю о чем-то полноценном, естественно я не раскладывался здесь с кучей листов и словарями, я обычно хорошо запоминаю наизусть то, что собираюсь переводить. Так почему-то даже удобнее.

 – Признайся, Чуя-кун, – Дазай пихает его в бок, получая за это в ответ недовольный взгляд. – Ты и сам что-то там строчил, верно?

 – Да нихрена!

 – Колись уже!

 – Отъебись! И не смей даже что-нибудь тут выкинуть! Не хочу, чтобы нас выгнали!

 – А где можно что-нибудь выкинуть? – ну все, Дазай провалился в азарт и сложно теперь себя остановить! – Стой, мысль! Ресторан, где ты работаешь! Пойдем туда потом! Ты будешь в качестве клиента, я угощу, а мои закидоны не должны будут напугать этого, эм, – Дазай начал щелкать пальцами, будто ему это поможет.

 – Танака-сан, – обреченно подсказывает Накахара.

 – Ага, его! Пойдем?

 – Еще чего, перетопчешься, не надо меня еще там окончательно опозорить.

 – Так ты меня стесняешься? – Дазай ухмыляется, видя, как Чуя внезапно начинает краснеть. – Поэтому потащил в Токио подальше от Йокогамы?

 – Не неси бред. Просто хотел побывать здесь. Все.

 – А Рембо-сан не начнет ревновать? Вдруг мы с ним случайно пересечемся.

 – Сомнительно. Учитывая его занятость. Да и тут столько людей…

 – Но тебя-то он точно узнает!

 Чуя недовольно глядит на него, пока у них на столе расставляют чашки с едой, у Дазая аж во рту все сводит от предвкушения, и он тут же хватается за палочки.

 – Тебя так сильно это ебет? – чуть слышно спрашивает Чуя, когда они остаются снова одни.

 – Он тебя ебет – это меня волнует, – Дазай нисколько не смущен, и вообще он ест – не трогать его!

 – И ты постоянно говоришь мне об этом. Есть еще какие-то вещи, которые тебя волнуют? Вообще это как-то ненормально, – не сказать, что Чуя злится, но все равно напрягается, хотя все же тянется за полчками и начинает есть с неменьшим энтузиазмом.

 – Ты прав, я на самом деле редко подобное высказываю кому-то столь прямо, но с тобой – мне кажется, если я заткнусь, то сделаю ошибку. Не знаю, вот кажется так и все. Ты должен знать.

 – Что знать? – Чуя в самом деле не понял, застыв с куском рыбы, зажатым палочками, возле самого рта.

 – Что я выбрал тебя в качестве жертвы, – Дазай коварно улыбается.

 – Господи, какой же ты долбоеб. Еще и демонстрирующий это при любом удобном случае. Не боишься, что я от такого только дальше убегу?

 – Херня, ты сам позвал меня.

 – Ты настаивал!

 – Но тебе ничто не мешало закрыться в том доме, запереться в спальне своего любовника, – Дазая стал все больше понижать голос, – забраться в его постель полностью обнаженным и представлять, что бы он мог с тобой делать. Знаешь, я могу это сам представить, но это получается слишком уж красочно, и боюсь, что такие фантазии не для публичных мест. Ты весь красный, Чуя, так свежи твои собственные воспоминания? Я тебе скажу, что на самом деле они ничего не стоят.

 Накахара резко выдыхает через нос.

 – Ты только и умеешь, что пиздеть, все эту нахуй никому не надо.

 – Пиздеть, знаешь ли, тоже уметь надо. Это привлекает внимание. Ты попался, заметь.

 – Заткнись и жри уже, – Чуя сам набивает себе рот, чтобы дать понять, что он не намерен снова играть в его игры.

 Дазай тем временем тоже радостно наполняет свой желудок, правда еще и успевает мысленно зачем-то позлиться на чертова француза, что захапал себе злобную лисицу раньше, но зато можно пока хотя бы греть себя мыслью, что Накахара не удирает от него, а это уже полупобеда. Главное, не перегреться. При таком зное-то. Сейчас бы идеально подошло утопление в качестве способа его любимого занятия. И освежился, и сдох – чудо же просто. Только вот подходящие для этого водоемы далековато.

 – Эй, Чуя, – Дазай снова пихает его в бок, а тот недовольно отрывается от своей чашки. – По-моему, она таращится именно на тебя.

 Тот, не вкуривая совершенно, вытаращился на Дазая, а потом скосил глаза чуть в сторону. Те женщины и девушка с ними все еще были здесь, и Дазай подметил верно – именно Чуя в большей степени стал объектом ее пристального внимания.

 – И что?

 – Да я просто указал тебе. Наверно, она не обратила внимание на то, что ты мелкий, хотя она сама явно ниже тебя.

 – Ой, сука, ты же огребешь ведь так!

 – Да ладно, не злись. Она милая? Разве тебе не нравится?

 – Нет.

 – О. Ты просто бесишься или…

 – Бля, нет!

 Дазай затихает, смотрит на девушку, она, пугаясь, – на него, но потом отворачивается.

 – Тебе вообще девушки нравятся? – как-то вдруг захотелось прояснить этот момент.

 Чуя неопределенно жмет плечами и даже не бесится.

 – Они красивые, но… Не знаю. Нет интереса.

 – У тебя кто-то был уже до Рембо-сана?

 – Совсем охуел уже? Я же не лезу к тебе в постель, чего ты доебался до меня с этими вопросами? – Чуя крепче сжал палочки в руках, недовольно глядя на него.

 – Но ты же сам не хочешь со мной говорить о своих увлечениях, все как-то утаиваешь, не хочешь признаться, что сам что-то пишешь, а это все куда более сокровенно, как мне кажется, и я отчасти понимаю тебя, но любопытство, оно, знаешь ли, и ты тут рядом. Заткнуться не получается. Вот и спрашиваю о таком, ты вроде бы даже меньше тушуешься, хоть и злишься.

 – Ненормальный. Ничего не понял из твоего бреда.

 – Да похрен. И все же?

 – Не было у меня никого, – Чуя делает глоток воды. – Доволен?

 – Жаль.

 – Что жаль?

 – Что не было, – блядь, Дазай слишком бурно внутри себя реагирует на влажные губы сидящего рядом Накахары. Даже он не настолько спятил, чтобы завалить его прямо здесь. – А то так получается, именно Рембо-сану досталось все самое невинное…

 – О боже, не продолжай! – Чуя нервно стирает пот со лба. – Твои откровения – оставь при себе, не озвучивай. Не угомонишься – пересяду.

 – Ты мастер угрожать.

 – Я просто лучше тебя воспитан. И если уж на то пошло, то твои обвинения в мой адрес – это нечестно.

 – Нечестно? – Дазай удивленно моргает, зажимая филе рыбки меж зубов, а затем втягивая в себя.

 – Еще как. Я ведь тоже о тебе ни черта не знаю.

 – Ох, тоже мне беда! Спрашивай! Я честен и открыт.

 – Да? – Чуя как-то странно улыбается. – И? Почему ты при каждом удобном случае пытаешься убиться?

 Наверно все это небольшое кафе слышало, как Дазай выдохнул. Растерявшись, он пошел единственно удобным для себя путем, хотя и отчасти трусливым:

 – А ты как думаешь? – ну, почти сбежал от ответа, что тут еще сказать?

 – Откуда ж мне знать? Разве что представить могу, но, глядя на тебя… Не знаю. О чем тебе сожалеть? Я просто подумал, что если это просто ради привлечения внимания, или какая-то подобная ерунда, то это так мерзко. Низко, и достойно лишь слабых. Немного отвратительно. Я видел людей, у которых действительно был даже не один повод выстрелить себе в висок, спрыгнуть с моста, с высоты, но ты не подходишь под них. Меня раздражают личности, которые ноют понапрасну, при этом не имея реальных проблем, им просто нравится страдать. И ты похож на них.

 – Чуя, это твое любопытство или тебе в самом деле это важно знать? – Дазай спрашивает мягко, нисколько не виня его за эти не особо приятные слова.

 – Я просто не понимаю, – он цепляет палочками полоски дайкона и медленно начинает жевать. – Я никого не виню, но таких как ты – не понимаю.

 – Таких, как я? Но ты сам намекаешь на то, что ничего особо обо мне не знаешь.

 – Беглого взгляда в твоем случае достаточно.

 – Тогда не дуйся на меня за то, что я задаю тебе откровенные вопросы, – Дазай сейчас лишь жалеет об одном – спиной некуда откинуться, ему так хорошо стало после еды, что даже жара уже не создавала такого дискомфорта. Он посмотрел в сторону зашевелившихся женщин, что готовились уходить. Девушка все бросала взгляды в сторону Чуи. Прости, солнце, но шансов нет. И даже не потому, что ему на тебя глубоко плевать – Дазай просто сам не станет делиться. Хотя смешно об этом думать. Делиться. Он даже и половины от целого, что так крепко привязал к себе Рембо, не получил. Хотя он бы не сказал, что со стороны Накахары заметил что-то похожее на глубокую влюбленность. И едва ли он мог впадать в столь глубокое состояние очарованности кем-то, может, просто уже немного выветрилось? Осаму невольно сравнивал это с отношением Акутагавы к себе, но сходства даже близко не видел. Есть, о чем поразмышлять.

 – Извини.

 Это звучит так неожиданно, что Дазай, медленно жующий остатки сашими, вздрагивает. Они молчали какое-то время, и тут вдруг рядом слышит это. Даже не понял, что к чему, но Чуя сам продолжил:

 – Извини. Ты прав на самом деле. Я же не знаю ничего толком. Мнение о ком-то может быть ошибочным, – все это произносит обычным голосом, вовсе не желая задеть или звучать как-то двусмысленно.

 Дазай даже не знает, что чувствует в этот момент. Перебрав внутри себя все ощущения, он все же останавливается на том, что ему не хотелось бы, чтобы Чуя извинялся перед ним. Потому что сам мог бы согласиться с тем, что он о нем сказал. Почему он вообще вдруг смягчился? Затих, сидит слегка погруженный в себя, будто даже чем-то расстроен. Дазай испытывает хватающее его прямо за горло желание закрыться в самой отдаленной комнате своего дома, да даже не обязательно дома, но там, где не будет никого, забиться куда-нибудь с этим лисенком в угол и, держа его лицо перед собой, чтобы ни разу не усомнился, ни в одном слове, читая правду по глазам, рассказать ему все, начиная с самых первых тревожных моментов, самых пугающих, и тех, что, помимо постоянных галлюцинаций, то и дело провоцируют его со всем покончить. Может, рассказать даже больше, рассказать о том, что все же может заставлять его улыбаться, хотя сейчас с этим сложно: Дазай скорее начнет описывать самого Чую, и тот взбесится, краснея, и отобьет ему все, что можно. Накахара сейчас даже не представляет, как Дазай испуган из-за посетившего его порыва вывернуть душу. Он ведь совсем так не умеет, ни перед кем. Ни перед Мори, который никогда не проникал в самую глубь, хорошо понимая, что сделает только хуже, ни перед Анго, ни перед Сакуноскэ, которого мог считать за самого близкого друга, он никогда не выворачивался до конца, хотя знает их уже давно. В своей обдолбанной писанине он едва-едва может заставить себя быть честным, чему еще смеет учить Акутагаву – мальчик-то в этом куда больше преуспевает. И вот – сидит тут рядом с ним Чуя, на которого была первая и вполне, наверно, нормальная для него реакция – хочу, и это касалось не только физической близости или использования его в своих коварных писательских целях. Хотелось его… Рядом, что ли? Для чего-то? Поговорить? Довериться? Да ну ладно, он, видать совсем уже. И ведь с чего-то даже верит, что Чуя его выслушает, не упрекнет, нет, да, пошлет, посмеется, обматерит, но не оттолкнет. С чего Дазай все это придумал в своей голове? Они такие разные, у Чуи совсем другие взгляды, ему интересны другие люди, их разве что может объединить литература, но Дазай всегда со скепсисом относился к поэтам, о чем пока еще не додумался ему ляпнуть, хотя был дико заинтересован даже в его переводах, но… С чего он все это решил, с чего?

 Пока он тут барахтался в собственных думах, Чуя совсем притих. Таращился в стол, вжавшись губами в подставленные руки. Рукава юката чуть сползли вниз, и Дазай невольно зацепился взглядом за его запястья. Ровная кожа. Он чуть косится на свои руки, окутанные бинтами. Он еще в детстве начал заворачиваться в них. Но нет, об этом лучше не думать. Не вспоминать о том, как тогда окружающие люди реагировали на его попытки убиться.

 – Эй, – Осаму осторожно касается его. – Я не хотел вовсе вести подобных разговоров. Я вообще предпочитаю, наверно, больше наблюдать за людьми, нежели общаться с ними. Не у всех у нас прозрачные сердца, и я даже не знаю порой, что еще там может рождаться.

 Чуя лишь кивает, но ощущение, будто он или все прослушал, или ничего не понял.

 – Ты хотел мне что-то еще показать? Идем? А то мы уже долго тут сидим. Никуда иначе не успеем, – Дазай чуть тянет его за руку – слишком податливо Чуя откликается, а на следующей фразу все же просыпается: – Я угощаю?

 – Да с хера ли? Потом заебаешь это мне припоминать. Такие жалкие гроши я в состоянии уплатить, не рисуйся.

 – Как скажешь, – Дазай лишь усмехается, глядя ему в спину. Он прижимает руку к своему горлу, ощупывая зачем-то бинты, а затем тоже встает. Расплатившись выходит на залитую солнцем улицу. В какой-то миг он и забыл о летнем зное. – Мы долго тут под открытым небом не протянем.

 – В парке легче дышится, – Чуя чуть потягивается, разминая затекшую немного спину. – Меня пугает твоя покладистость, если честно.

 – У меня не было каких-то определенных планов, тем более я уже думал, что ты меня кинул, валялся себе страдал, тут и планы все рухнули.

 – Страдал? – Чуя презрительно фыркает.

 – Да, одиночество, знаешь ли, убивает, – Дазай и сам чует, что переигрывает, но все равно давит на неестественность.

 – У тебя полный дом народа, и что-то мне подсказывает, что там есть, кому ублажать тебя в момент одиночества, – кажется, это сейчас был ответный пинок. Быстро научился.

 – Ты про Акутагаву? Кто кого ублажает еще, – Дазай так на миг задумался, а потом бросился догонять Чую. – А ты просек.

 – Ты идиот? Вы об этом орали на всю улицу. У тебя дома полнейший разврат.

 – Единственный, кто там развращенный, это Акутагава-кун, да и то мои силы уже на исходе, потому что его это особо не берет, – Дазай вообще никогда не думал с Чуей подымать подобную тему, но нашел это немного забавным.

 – Мне кажется, до него немного не доходит, какая ты сволочь.

 – До него и правда обычно туго доходит, но, думаю, относительно моей сволочности он в полной мере осведомлен, только ему на это глубоко плевать.

 – О, ну это любовь, – смеется Чуя.

 Он оказался прав, и тени от деревьев немного спасали от жары. Дазай не запоминал, по каким дорожкам его водили, но обратил внимание на то, что Чуя не просто блуждал, а двигался целенаправленно, при этом сам с интересом вертел головой, будто выискивал что-то новое. Дазай не стал задавать вопросов, но сделал вывод о том, что здесь Накахара тоже часто бывал в период жизни в Токио. Может, эти места с чем-то связаны, но раз молчит – решил не теребить его. Так молча тоже было приятно гулять, да и Дазай мог заниматься своим любимым делом – наблюдением. Конечно, центром всего сейчас был Накахара, который даже со своей – по мнению исключительно Осаму, конечно, – блядской шляпе очень хорошо вписывался в окружающий пейзаж. Дазай не стал раскрывать зонт, просто брел, размахивая им, время от времени разглядывая раздобытые буклеты. Он не знал, что о нем подумал Чуя на сей счет, но эта ерунда, казалось бы, пригодится ему, когда он все же возьмется за рассказ, связанный с человеком, что занимался культивацией жемчуга, что-то в этом было, тем более он собирался принести в это немного мистики. Чей бы типаж использовать? Он даже огляделся, будто бы в поисках подходящего прототипа, но они сейчас были одни в этой части парка, вдалеке виднелась какая-то сгорбленная фигура в кимоно, но этот дед едва ли на что-то сгодится. Да и Дазай все же пока отбросил эти мысли, сосредотачивая свое внимание на Чуе, который так и плутал по дорожкам, пока они не вышли на более оживленную улицу, где Дазая из мира собственных золотисто-рыжих грез вырвал внезапный грохот промчавшегося мимо трамвая. Если бы он так и брел дальше, не реагируя ни на что, то точно бы попал под колеса. Аж передернуло. Один из персонажей текста, которым владел ныне Хориэ-сан, кончил тем, что попал под поезд. Это даже не самоубийство было, хотя в его состоянии…

 – Эй, ты по сторонам смотреть будешь? – Чуя дергает его в последний момент, прежде чем Дазай врезается в прохожих. Женщина бросила на него недовольный взгляд, а он даже этого не заметил. Здесь как-то слишком оживленно – он еще не успел перестроиться после окружившей его столь плотно тишины.

 По другой стороне двигалась целая толпа детей. Мелкие совсем, все такие цветастые в своих хакама. Группа мальчиков в каких-то жутких кепочках, что Дазай невольно вспоминает свои ранние школьные годы, и девочки – в шляпках, дабы голову не напекло. Откуда в них столько энергии под этим палящим солнцем? Дазай вскидывает голову, словно ищет в небе грозовые тучки, и ему даже что-то мерещится, но глаза слишком сильно слепит, и он мотает головой, снова наблюдая за детьми, что идут, сжимая руки друг друга. Внутри начинает биться какая-то дурацкая зависть, и Дазай быстро утрамбовывает все свои детские воспоминания, догоняя Чую. Что-то такое справа от них нависает, и Дазай чуть ли не пугается, обнаруживая себя рядом с воротами храма Дзодзёдзи. Он даже не успевает признаться Чуе, что совсем не желает туда идти, но Накахара уже ныряет в проход под массивной конструкцией – не орать же ему в спину. Осаму и правда не хочет. Не из-за своих верований и суеверий, это вообще ни при чем. Он озирается, будто в поисках помощи, и взгляд приковывает девочка лет шести-семи, одетая в цветастое кимоно какого-то непонятного зеленоватого цвета, на котором желтый пояс смотрится очень контрастно. Ее красивые длинные волосы собраны частично сзади, но часть шелком распадается по плечам, когда она то и дело наклоняется и быстро-быстро лупит по прыгучему мячику, не замечая никого вокруг. У нее так ловко получается, особенно, когда она начинает это делать ножкой, обутой в дзори. Она так забавно скачет, при этом мяч ни разу даже не укатился от нее. Все это мило, но Дазай смотрит на нее, словно на привидение, потому что прекрасно знает, кто это – Хару-тян. Знает, потому что сам ее так назвал, когда выдумал, когда в детстве, несмотря на полный дом родни, не с кем было играть и было одиноко. Кажется, он снова жалеет, что не выпил прописанное лекарство, и он даже не хочет убедиться в том, что это никакая не Хару-тян, что это обычный живой ребенок, который наслаждается жизнью, сосредотачивая все свое счастье в этот миг на этом мячике, – Осаму мчится следом за Чуей, который уже обнаружил пропажу, и сам стоит озирается, и недовольно смотрит, завидев появление Дазая.

 – Я уж думал, что ты там где-то самоустранился.

 – Мечтать не вредно, – отзывается он, тяжело дыша.

 – Что-то случилось? – ого, да Накахаре чуткости не занимать!

 – Отвлекся просто, – Дазай отмахивается, при этом все время оглядывается назад, будто Хару-тян могла последовать за ним. Он вообще уже забыл о ней давным-давно, мало ли что он там совсем мелким представлял, а тут, вот ебать-то… Сам себя накрутил, увидев просто похожую девочку, дико похожую, потому что Осаму всегда продумывал такие детали, и перепугался. Это все из-за долбанного ликориса. Тот, может, тоже просто сдуру посреди лета расцвел, а он… А он, а Осаму уже готов спятить от этого. Его не атакуют бешеные видение, но зато упорно начинают лезть наружу, нехорошо, нехорошо. Господи, эти люди вокруг – они точно живые?!

 – Осаму! – его так внезапно прошивает, да еще и так резко дернули вниз – прямо перед ним взволнованный взгляд, и он впервые столь четко видит цвет глаз Чуи – вода: море и пролив, каким он видел его там, дома, на полуострове Цугару. Редкий миг, когда о родных местах не больно вспоминать. – Ты чего, ты…

 – Тсс, лисенок, тихо, не привлекай внимание, – Дазай аккуратно убирает с себя его руки, выпрямляясь.

 – Но… Ты будто дезориентирован и испуган, что ли… – Чуя никак не может подобрать описание, но Дазай снова его тормозит.

 – Не обращай внимания. Такое бывает, я разве не говорил?

 – Что бывает?

 – Забудь, – Дазай отворачивается, оглядывая храмовый комплекс. Он уже смутно помнит это место и не берется судить о том, как много тут поменялось. Когда он жил уже в Токио самостоятельно, то сюда ни разу не являлся.

 – Может, ты перегрелся, – Чуя все никак не унимается, – солнечный удар! Где твой зонт? Здесь можно, если что, где-нибудь найти воду…

 – Чуя, – но тот не слышит совсем, Осаму, если честно и подумать не мог, что может его так перепугать, не говоря уже о том, что на настоящий приступ в духе «а не пора ли снова в дурку» это было мало похоже, он даже не докатился до того, чтобы искать способ поскорее убиться, но, видать, что-то тут было не так. Дазай зовет снова: – Чуя, прекрати, со мной все нормально, я и подумать не мог, что ты так можешь суетиться. Кажись, я все-таки тебе нравлюсь.

 – Блядь, да дело не в этом! – нервно отзывается он. – Что я буду делать, если ты тут завалишься?

 – Можешь крепко меня поцеловать – уверяю, мне сразу станет легче.

 Накахара смотрит на него, как на дичайшего мудака всех времен, и констатирует:

 – Ладно, похуй, тебя отпустило. Идем.

 Дазай лишь вяло усмехается, раскрывая над собой зонт, потому что на него по-прежнему с подозрением косятся, спрятался – и идет следом. Ему в самом деле стало немного легче, и он тоже начинает списывать все на жару. Глупо было разводить панику из-за того, что он вовсе не желал идти сюда, и сейчас как-то пытается даже реабилитироваться. Осматривается, словно приезжий какой, на посторонних старается не реагировать лишний раз, а то мало ли, что примерещится… Нехорошее все же для него место. Прогуливаться среди древностей, захоронений сёгунов Токугава – что-то у него совсем нет настроя, но Дазай не был таким уж эгоистом, как все привыкли думать, поэтому молча следовал за Чуей, которому тут, кажется, просто нравилось бродить. Не было похоже, что он испытывал какое-то религиозное рвение, скорее его вела сюда какая-то личная ностальгия. А вот Дазая воспоминания гнали прочь, но он решил не поддаваться их напору.

 Они так молча и бродили. Дазай все это время следил за движением солнца, определяя примерное время. А еще, кажется, на город в самом деле с севера двигалось нечто похожее на тучи. Неужели долгожданный дождь? Если он дойдет и до Йокогамы, это будет просто чудо!

 И все же многим стало легче, когда они ушли подальше от храмовых застроек. Все это время не разговаривали, но Дазай не испытывал какого-то напряжения, ему даже так было спокойнее. Оказалось, они вполне могут с Чуей просто гулять и даже не посылать друг друга в дальние ебаные дали. Это было странно. Ни с кем прежде такого не случалось. Дазай не мог ручаться, насколько комфортно от этого Накахаре, но он не выглядел каким-то недовольным, разве только косился на него, будто проверял, не случилось ли какой новый припадок, но Дазая в самом деле уже отпустило, и он просто наслаждался все же слегка остывающим вечерним воздухом.

 Они обошли стороной детскую площадку, откуда доносился шум, и в итоге Чуя сам решил приземлиться на каменные ступени, которые когда-то были частью некой постройки, но она уже давно исчезла с лица земли, оставив только вот небольшое напоминание о себе в виде этих частично заросших травой ступеней, но зато на них было удобно устроиться. Можно и лечь при желании. Осаму не стал мелочиться – тут же развалился, раскинув руки в стороны, правда перед этим любовно сложив на ступеньке ниже зонт и свои буклеты, что так и таскал в руках. Чуя опустился рядом, сложив вытянутые руки на колени. Его притихший вид навивал всякого рода мысли, и они не были даже какими-то пошлыми, но Дазай слишком уже устал для сочинительств, не говоря уже о том, что начал ощущать нехватку сна, интересно, а что у него дома сейчас творится?

 – Ты не очень-то хотел туда идти? Верно? – вдруг спрашивает Чуя, чуть повернув к нему голову.

 – Ты про храм? – Дазай вздыхает, глядя в небо. В самом деле ползут тучи. Дождем пока еще не пахнет, но есть шанс. – Да не прям так уж не хотел.

 – Это какое-то личное или что? – к чему вдруг такой допрос?

 – Личное – смотря что? – Дазай приподнялся на локте, Чуя лишь пожимает плечами и отворачивается, будто говоря, что он и не собирался лезть в чужие дела. – Да ладно ты, не дуйся, – Осаму слегка пихает его ногой в бок, за что тут же получает удар прямо по кости – гадство, больно же!

 – Мог бы сразу сказать, что не хочешь идти, мне было не принципиально, – словно огрызаясь, бросил Чуя, едва сдерживая свое недовольство.

 – Ты что, серьезно из-за этого переживаешь? – Дазай аж сел и сполз на ступеньку ниже, пытаясь заглянуть ему в лицо и надеясь при этом, что ему не ткнут пальцем в глаз. – Господи, Чуя. Слушай, это все херня полная! Зато я обратил внимание на один важный момент! Очень примечательный и сверхважный!

 – Чего еще? – смотрит как-то уж совсем блекло.

 – Ты ко мне впервые обратился напрямую! Да еще и сразу по имени, – Дазай довольно улыбается, а Чуя на него непонимающе смотрит, а потом вдруг до него доходит, и он снова весь идет пятнами. В округе никого нет, лишь где-то в отдалении затихающий постепенно детский смех, и вполне можно воспользоваться ситуацией, но Осаму наконец-то начинает ловить даже больше удовольствия от того, как видит смену эмоций на лице Накахары.

 – Блядь, тебе делать нечего, что ты такое подмечаешь…

 – Я не против твоих «эй» и всех особо лестных эпитетов в мой адрес, но среди них, знаешь ли, это стало как-то неожиданно.

 – Не замечал.

 – Знаешь, есть люди, которым сложно к кому-то впервые обратиться по фамилии, имени, не важно даже, какое положение занимает этот человек. Это может быть даже среди детей. Стеснение – вот и все. Имя считают ведь чем-то сакральным.

 – Я мало в этом понимаю, да и особо не верю, – отмахивается Чуя.

 Он снова замолкает, и Дазай уже понятия не имеет, как его разговорить. Если изначально в этом было что-то приятное, то сейчас ему кажется, будто молодого человека что-то гложет, и он вообще был бы не прочь остаться наедине с собой. Но вот Осаму совсем того не желает. Он чуть касается пальцами руки Чуи, что вжата ладонью в каменные ступени, – не реагирует. Ну же, Чуя, не заставляй прибегать к крайним мерам! И все же…

 – Сейчас, наверно, точно не скажу… Ну да, наверно, мне уже было десять, хотя, может, и меньше... У отца в Токио был дом, где он останавливался, когда приезжал по своей работе, и он мог тут проводить целые месяцы. Мать тоже часто ездила к нему. Впрочем, я этого даже не замечал, но как-то в тот раз меня привезли к ним в Токио. Я не так хорошо запомнил город, разве что он произвел на меня сильное впечатление своим шумом. Одного меня еще никуда не выпускали, но и ходить гулять со мной было некому отчего-то, поэтому все время я проводил на территории дома. Но однажды, как раз уже где-то перед отъездом, отец взял меня с собой на прогулку. И уж это место я точно хорошо запомнил, потом еще часто находил его картинки в книгах. Мы пришли в храм Дзодзёдзи. Отец хотел показать мне его, рассказать историю. Стоит отметить, рассказывать он в самом деле умеет, и, кажется, я даже поначалу был дико заинтересован. Он показывал мне мавзолеи, где захоронены сёгуны, говорил о том, что это очень древняя семья, тогда уже они давным-давно утратили свое могущество, но их потомки живы и поныне, и они чтят традиции своей семьи. Отец говорил о том, что я и мои братья должны вести себя также, что-то там сохранять и беречь, не знаю, чего он там себе сам напридумывал, я вообще не вникал в это, да и меня занимало совершенно иное, – Дазай чуть замолчал, потому что начало было самым легким. Он не знал, как правильно объяснить. – Сложно адекватно описать, впрочем, ты и так в курсе, где я лечился, – Дазай как-то криво улыбается, замечая, как взгляд Чуи скользит по его бинтам, – и если выражаться заключениями врачей, то моя проблема в том, что я не различаю реальность и вымысел. Не думаю, что это такая редкость, даже вполне здоровые люди могут путаться, как мне говорит Мори-сенсей. Но моя проблема, – черт, Дазай понятия не имеет, как Чуя среагирует, говорить ли или просто все оставить в рамках того, что он просто больной на голову?

 – Я уже понял, что ты псих, можешь дальше не мяться. Продолжай.

 – Умеешь ты поддержать.

 – Пока ты ничего странного не сказал. Проблема в твоей бурной фантазии? Ну, иначе бы ты не писал все эти твои рассказы, сказки, повести.

 – Лучше бы и не писал… Я от них когда-нибудь спячу, честно… Но проблема в том, что, блядь, я никому никогда толком не пытался это объяснить! И не выглядеть при этом полным параноиком.

 – Ты и так – не мучайся, – боже, какой же он все же едкий! Но Дазая это отчасти подбадривает.

 – У меня в голове часто что-то неправильно, наверно, переключается, и я тогда могу видеть странные вещи. Или они могут быть вполне привычными и типичными, но с каким-то отклонением. Часто я так вижу свои рассказы, повести. Но в такие моменты я четко осознаю, что это лишь фантазия, но порой… Ладно, не буду тебя сильно грузить, все равно не поверишь, просто скажу, что тогда случилось. Отец, как я уже обмолвился, рассказывал мне много об истории, и в какой-то момент я начал видеть всех тех, о ком он говорил. Эти средневековые сёгуны, их жены, дети, прислужники. Они будто все собирались там. Сначала это было даже забавно, мы двигались по дорожке, а они вдруг стали идти за нами, и видел я их все четче, и не как уже призраков, а как людей, но каких-то не совсем живых, но и не разлагающихся мертвецов. На них были какие-то черные разводы, словно от сажи, и смотрели они как-то уж совсем недобро. Мы шли, они не отставали, и даже начали меня касаться, задевали волосы, дергали за одежду, затем от их прикосновений стало больно, они еще и что-то нашептывали, я не запомнил, я тогда стал просить отца уйти, а он из-за чего-то расстроился, потом разозлился, а мне виделось, что меня хотят утащить с собой в эти могилы, которые мы обошли. Похоже, у меня началась истерика. Во многом еще и из-за отца, который, не понимая ничего – родители были не в курсе глубины моей проблемы, и даже самые странные фантазии принимали просто за буйное воображение, ругали, но не придавали серьезного значения, считая это пробелами воспитания – пытался меня своими методами вразумить, сделав только хуже. Не говоря уже о том, что это было сочтено за каприз. Мои родители совсем меня не знают. Меня наказали дома, но на всякий случай пригласили врача. Я и тогда не был идиотом, чтобы болтать ему все о себе, но все равно было решено подержать меня на лечении. В психушку класть – слишком мал еще, но я навсегда запомню те долгие дни, когда меня оставляли в гордом одиночестве, а потом отец приходил устраивать допросы, видимо, пытаясь найти источник того, что могло меня так испортить. Все тут же стали вспоминать все мои странности, даже те, которые можно было встретить у моих старших братьев и сестер, но тогда любое отклонение толковали не в мою пользу. Мать так вообще стала меня побаиваться. Она даже не хотела ехать со мной потом вместе обратно до префектуры Аомори, мало ли что случится в дороге, взбешусь, к примеру, и ее не успокаивало даже то, что с нами должны были отправиться сопровождающие. Она и так женщина довольно слабого здоровья, а тут вообще распереживалась, что слегла, и меня без нее, кажется, с тетей отправили домой. Сама она вернулась только через пару месяцев. Мне кажется, мама до сих пор вздрагивает, если я остаюсь внезапно с ней наедине.

 Дазай не знает, что еще добавить. У него безумно колотится сердце, и он вообще ощущает себя жутко странно от того, что кого-то посвятил в то, о чем старался вообще не вспоминать. Непривычно было это выплескивать. Вроде бы и даже стало легче, но в то же время там все еще много чего бултыхается на дне, не говоря уже о том, что он даже представлять не хочет себе реакцию Чуи. Даже не смотрит на него. Как вот расценивать то, что он ведь даже не пытался перебивать, а просто молча слушал? Не удрал от него подальше? Осаму ведь это может рассмотреть со всех сторон и даже вовсе не в свою пользу.

 – Не думал, что фантазия может быть настолько охуенной, что можно оказаться в психушке.

 – Дело не только в этом, – хмыкает Дазай, подняв все же глаза на Чую, тот слегка задумчив, но на его лице не читается ничего такого, что могло привести его к побегу. – Да и на лечение меня отправляли после попыток суицида.

 – Они тоже этим вызваны?

 – Отчасти. В большей степени я знаю, что то, что вижу – вымысел, просто видимость его… Я не могу это описать. Ты как будто смотришь… Вот сейчас я вижу тебя, но в любой момент я могу видеть и тебя, и тебя иного, и постороннего, и вообще каких-нибудь чертей, сейчас я под лекарствами, поэтому это столь сильно не проявляется последние дни, но иногда так бывает, что я одним глазом вижу одно – реальное, а другим, как ты любишь выражаться, какую-нибудь хуйню.

 – И с какой частотой это все проявляется? – тихо спрашивает Чуя, и Дазай все не может понять: он реально сейчас ему верит, не вскрикивает от нелепости его слов, не кричит на него, как же он заебал парить ему мозг – что это такое странное? Кажется, Осаму опять приходит к выводу, что совсем его не знает. Как это нехорошо.

 – Постоянно. Не важно, чем я занят. Я могу разговаривать с кем-то, и видеть черт знает что. Я просто давно научился контролировать свою реакцию, и человек даже не заметит, что меня вынесло куда-то, не говоря уже о том, что я, в принципе, продолжаю воспринимать все то, что происходит в реальности. Я могу болтать с тобой, целовать тебя, а перед глазами будет черти что.

 – И даже когда трахаешься? – Чуя довольно расплывается в улыбке.

 – С тобой?

 – Это только в твоих фантазиях. Боже, даже представлять не хочу.

 – Не обижай меня зря. К тому же, – Дазай вдруг осмелел, – я не сказал самого главного. Вся эта дурь в моей голове – я пишу, чтобы она там не скапливалась. Но иногда случается странное. Это пугает больше всего. Когда это все материализуется. То, что я придумал. Тогда, на той прогулке с отцом, я на самом деле еще очень боялся, что эти призраки, я ведь никогда не видел даже на рисунках этих сёгунов, никого, я их сам себе придумал, и я испугался, решив, что они вышли в реальный мир. Но это было не так, иначе бы отец их тоже увидел. До сих пор не понимаю, что именно в моей голове пошло не так.

 – Не понял, ты говоришь, твой отец бы видел их… До этого все, что ты говорил, как бы понималось, как излишне бурная фантазия, то, что ты какой-то шизофреник, и без того видно, но сейчас ты сказал…

 – Забудь. Тут я вообще не знаю, что сказать, – Дазай, понимая, что все силы вдруг ушли на этот разговор, откидывается назад, и камни приятно разминают уставшую за день спину. Мори-сенсей говорил ему больше отдыхать, а он тут носится по Токио. Да еще и в такое пекло.

 – Послушай, – Чуя тянется следом за ним, – я это спрашиваю не потому, что я не верю тебе, я просто не понимаю и не могу себе это представить. Я и не прям верю, но… Блядь, как бы выразиться, чтоб дошло… Просто ты не похож на человека, который будет врать о подобном, хотя от тебя это легко ожидать…

 – А вдруг я просто рисуюсь перед тобой? – перебивает Дазай, глядя на него и протягивая руку, чтобы коснуться отросшей волнистой челки, что торчала из-под шляпы. – Ты же сам говорил, что я тот еще притворщик. Как в случае с Хацуё-тян, а?

 Чуя лишь фыркает.

 – Ты не настолько хороший актер, не льсти себе.

 Дазай делает вид, что глубоко обижен, а затем внимательно вглядывается в Чую, приманивая его к себе.

 – Ну нет, я не хочу, чтобы мне за подобное еще и штраф вкатили!

 – Тут никого нет. И Рембо-сан вряд ли тоже сидит тут где-то под кустом.

 – Блядь, он тебе покоя не дает, я смотрю.

 – Знаешь, будь я более кровожадным, а отчасти это так есть, то рука бы не дрогнула – пристрелил бы, – он сам притягивает все еще колеблющегося, но не отстраняющегося Чую к себе, целуя в губы.

 Он уже больше не пытается как-то сопротивляться и отвечает столь охотно, что у Дазая легкие начинает сводить, не говоря уже о том, что его моментально начинает прошивать, и он просто резко тянет Чую на себя, желая прижаться к нему бедрами. Пусть уже в полной мере почувствует, что его хотят, а не просто знает об этом. Наверно, он просто тоже устал за день – от того такой сейчас податливый, но языком – боже – как активно работает, у Рембо научился? Да ебаный в рот, Дазай себя ненавидит! Зачем он задавал ему все эти вопросы? Так бы тешил себя слепой надеждой о том, что у Чуи был еще кто-то, а тут выходит, что все его движения, прикусывания – набрался у этого человека? Бедный француз. Он совсем ему ничего не сделал, а его уже ненавидят и проклинают, и никакой благодарности за то, что Чуя сейчас творит с его ртом. Осаму буквально укладывает его на себя, слыша затем какой-то странный грохот – чуть приоткрыл глаз – кажется, с согнутой в колене задранной ноги Накахары слетела сандалия. Хозяин же вообще никак не среагировал. Только вот последующий грохот заставил все же вздрогнуть.

 – Это гром? – Чуя будто бы ошарашен, он все еще близко к Дазаю: тот удерживает его за затылок, не давая отстраниться.

 – Наконец-то! – Дазай выдыхает радостно. – Дождь, я ждал тебя!

 – Черт, как-то совсем не хочется мокнуть.

 – Тогда, думаю, стоит поторопиться и добежать до станции. В любом случае, пора уже возвращаться.

 Чуя даже не пошевелился, да и Дазай не спешит снимать его с себя, пользуясь моментом. Удивительно, он даже не обращает внимания на то, что Дазай давно уже стянул с него шляпу и откинул в сторону. Он тянет руку к спадающей пряди волос, накручивая на палец, дыхание Чуи какое-то тяжелое, и это ощущается; Осаму пристально за ним наблюдает, а тот мнет пальцами рубашку на его груди, и только потом доходит, что Чуя таким образом прощупывает бинты под ней. Теперь уже у него сердце заходится в тяжелом ритме от такого.

 – Что ты там прячешь под ними?

 – Хочешь посмотреть? – Дазай расплывается в коварной улыбке.

 – Брось, я на такое не куплюсь.

 – Предложение действительно без ограничений, – хмыкает Дазай, думая о том, что Чуя даже не подозревает, что ему вовсе не хотелось снимать перед ним эти бинты. Не сказать, что это было таким уж личным, но все зависело от человека. Акутагава его едва ли смущал, было все равно. Но в других случаях…

 Снова слышно раскаты грома, и Дазай все же садится, удерживая Чую за талию, чтобы не слетел. Они еще минут пять так слушают далекие раскаты, где-то в парке слышны голоса, но вблизи никого не видать; надо торопиться, но Осаму не может заставить себя пошевелиться – ему сейчас безумно хорошо, и он в кои-то веки уверен в том, что ему ничего не мерещится. Тыкается носом Чуе в шею – кожа у него жутко горячая, хотя сейчас воздух стал чуть легче, солнце не печет, но духота не исчезла. Можно так и сидеть в ожидании дождя.

 – Ладно, пора выдвигаться, – Дазай, кажется, слегка напугал его тем, что так внезапно ожил, но Накахара не стал спорить, и сам думал о том, что пора уже спешить на станцию.

 Осаму спешно сгребает свои буклеты, хватает зонт, и они быстро направляются в сторону трамвайной линии, рассчитывая уехать хоть куда-то, чтобы не проходить все расстояние пешком, и дело не в дожде, а в усталости. Они и так достаточно нарезали расстояния в этот день.

Chapter Text

 Ливень с громом и молнией обрушился на Токио, когда они еще не успели влететь в здание вокзала. Капли с неба летят огромные, летят на огромной скорости, Осаму и рад под ними побегать, и в то же время паникует – его драгоценная добыча из магазина «Микимото»! Он кое-как пытается запихнуть буклеты под жилетку, чтобы не намокли, из-за чего постоянно останавливается, а Чуе, который, оказалось, даже в гэта перемещается быстрее его самого, постоянно приходится тормозить, и Осаму кроют нехорошими словами на всю улицу, разве что шум грома и дождя заглушает их немного. И зонт еще мешается – толку от него в дождь никакого, он чисто от солнца, и Дазай уже сам себя ругает – почему не додумался взять нормальный? Но дождя давно уже не было, и не предполагалось, впрочем, какая разница?

 Они не настолько все же вымокли, но Осаму еще некоторое время сдувал капли воды, что падали на нос с челки. Он стоял чуть в стороне, отдав деньги Чуе, и отправил его в очередь на торжественный закуп билетов. Народу полно, во все окошки, многие тоже вбежали с улицы, напуганные внезапной грозой. Внутри даже зажгли свет – так резко стемнело из-за туч. Осаму озирается по сторонам, рядом с ним какой-то мужчина в полностью вымокшем кимоно, бедный, и весь его багаж тоже промок, он тихо ругается, растерянно озирается и замирает взглядом на Дазае – тот уже догадывается, что от него хотят.

 – Присмотрите за вещами? Я только билет возьму.

 Никогда не понимал, почему люди видят в нем человека, которому можно доверять? Дазай бы себе никогда ничего такого не доверил. Но он лишь немо кивает и действительно не спускает глаз с вещей, и даже не сразу замечает, что Чуя к нему уже подошел.

 – На самый ближайший уже не было билетов, придется подождать, – по голосу не сказать, что прям расстроен. – Только вот к тому моменту туча и до Йокогамы доберется.

 – Хоть бы, – отзывается Дазай.

 – Я бы купил что-то перекусить, идешь?

 Дазай косится на оставленные под его присмотром вещи, а затем чуть вытягивается, хотя с его ростом и так хорошо видно, в поисках того мужчины. Перед ним еще три человека в окошко кассы.

 – Я тут обещал, – он тыкает пальцем в чужой багаж. – Некрасиво будет уйти.

 Чуя хмурит брови, но никак не комментирует. Они не торопятся, так что он и не возмущается. Затем тот мужчина возвращается, и он будто бы удивлен, что никто не удрал с его пожитками, раскланялся за это несколько раз, заодно и Чуе зачем-то, и Дазай решил, что миссия выполнена – можно идти. Они спешно перекусили, но особо возможности расслабляться не было – слишком забит был вокзал, причем некоторые тут просто спасались от перспективы вымокнуть до нитки. В помещении жутко душно, влажно, и оба решают выйти на платформу. Навес частично спасает от дождя, но людей много, толком не протолкнуться. Предыдущий поезд уже отбыл, и Дазай пытливо смотрит на часы, что висят под стальным каркасом навеса. Он вдруг ловит себя на мысли, что уже привык к такому скоплению людей за день и чувствует себя не так дискомфортно. Вот и еще одна польза сегодняшнего дня. И этот чудесный запах дождя, и грохот грома, что сотрясает платформу, где-то рядом плачут испуганные дети, а Осаму любил в детстве грозу, это было чем-то восхитительным, особенно, если молнии сверкали прямо посреди ночи. Его сестры верещали, как ненормальные, а он еще больше их запугивал, говоря, что это Райдзин, бог грома, пришел за ними! Тут его фантазия обычно пускалась в пляс, и он доводил бедных девчонок до слез. Даже со старшими это прокатывало. Они потом жаловались и пару раз Осаму влетало, но он потом додумался пугать их так, чтобы еще и внушить, что если они кому-то расскажут о своих страхах, Райдзин разозлится еще больше и придет уже вместе со своим братом Кагуцути, богом огня, и спалит их молниями и пламенем. Странно, что после этого сестры продолжали с ним играть. Дулись обычно целый день, но потом мирились. Они правда не понимали, что ему доставляло истинное наслаждение их пугать, и это были не просто шутки.

 На пути обратно Дазай снова сидит, вжимая Чую в стену, но тому не интересно пялиться в окно, которое заливает вода. Кажется, зарядило надолго, это не просто летняя гроза. И дышать чуть легче становится. Он вынимает спрятанные под одеждой буклеты, чуть сыроватые, но живые, и снова утыкается в них. Чуя чуть косится в его сторону, не понимая, что такого вообще в них любопытного он нашел, а Дазай тем временем вчитывается в текст, постигая без изысков и подробностей знания о том, как культивируют жемчуг, а результат работы можно лицезреть уже в виде прекрасных ожерелий. На этом точно можно хорошо заработать. Они задумывается: есть ли какие легенды на тему добычи жемчуга? Надо будет порыться в источниках, стало любопытно. Он вполне мог бы написать большую историю с этим связанную, а потом продать за хорошие деньги. Можно даже съездить в те места, где сам Микимото-сан начинал свои исследования. Взять с собой Чую…

 – Что? – тот напрягается, когда Дазай слишком долго не сводит с него довольных глаз, а потом наклоняется ниже.

 – Хочу тебя… рядом.

 Чуя комкает незаметно ткань брюк Осаму и, кусая губы изнутри, смотрит на него, потом резко отворачивается, собирается убрать руку, но теперь уже Дазай накрывает ее своей, прижимая все так же незаметно к себе.

 Они так и едут до самой Йокогамы.

 Гроза все же догнала их. Дождь вот-вот грозил обрушиться, и они уже вылетали из здания вокзала, когда пыль начали прибивать первые капли, но на этом временно все и затихло, хотя молнии буянили на севере только так, а гром от души сотрясал землю. Дазай буквально втащил за собой Чую в трамвай, а потом было просто бесподобно наблюдать его реакцию, когда он вдруг обнаружил, что ему вообще не в эту сторону и какого хрена он помчался следом за суицидальным придурком!

 – Тихо, Чуя-кун, – Дазай лишь усмехается, тесня его к стенке у самого выхода и делая вид, что это кто-то из пассажиров его в спину пихает. – Твой распрекрасный начальник сейчас все равно в Токио прохлаждается, можешь и на себя немного потратить время.

 – Я вообще-то планировал вечером поработать, – как-то не особо уверенно он спорит.

 – Чуя, – Дазай на ощупь притягивает его за пояс юката, просовывая за него пальцы.

 Они так и едут, молча пялясь друг на друга. Дазай аж едва не проглядел нужную остановку, а то бы укатили черт знает куда, он вообще смутно представлял, как тут движется транспорт, зная лишь, как можно с некоторых точек добраться до вокзала. Ловить рикшу в момент, когда вот-вот обрушится дождь, дело неблагодарное, но Дазай как-то исхитряется это сделать, за что получает комментарий, что хоть на что-то он годится. Почти обидно. И в голове уже тысяча мыслей о том, как доказать Чуе, что он заблуждается.

 Дождь застает их всего в паре сотен метров от дома Дазая и приходится перейти с быстрого шага на бег. Темнеет стремительно, Дазай краем глаза улавливает светящиеся фонарики храма, но любоваться ими некогда – вода начинает лить за шиворот, а он не может допустить, чтобы его драгоценные буклеты намокли, вот и бежит, таща за собой Чую, которому уже как-то немного тяжко бежать в гору, земля мокрая, и он скользит по ней, из-за чего Дазай то и дело дергает его весьма больно за руку, чтобы удержать и не дать шлепнуться носом. Зато как освежает! Он старается глубже вдыхать, чтобы ощутить наконец-то этот аромат легкости воздуха, насыщенного озоном.

 Они едва вбегают по ступеням главного входа, как со стороны дома, освещенного фонариками, скрытыми под навесом, появляется Ичиё, пытаясь укрыться хаори, что она держала над головой.

 – Дазай-сан! Вас весь день не было! Мы уже даже начали волноваться!

 – Я был в Токио. Ичиё-тян, принеси полотенца большие и юката ко мне в кабинет! – Дазай спешно разувается, мотая головой, с волос разлетаются капли во все стороны. Чуя тоже весь мокрый, шляпу он прижимает к себе, волосы его приобрели выразительный медный оттенок от влаги, и Дазай крепко жмурится, чтобы отогнать от себя все мысли на эту тему, или, может, не стоит?

 Он торопливо пересекает коридоры дома, оказываясь у себя, и первым делом выкладывает на стол слегка отсыревшие буклеты. Ничего, высохнут, а пока лучше не трогать. Он распахивает задвинутые сёдзи – в которые бьет дождь, и теперь капли частично попадают на татами – охренительный ливень!

 – Лучше бы я вернулся домой, – ворчит Чуя – его хоть выжимай, но Ичиё не заставляет себя ждать, быстро выполняет пожелание господина.

 – Что-то еще? Ужин?

 – Ничего не надо, можешь быть свободна. Акутагава?

 – Он сказал, что вы разрешили ему свободно провести день, сообщил, что поедет навестить сестру, не знаю, вернется или нет.

 Дазай лишь отмахивается, скидывая с себя жилетку и хватая полотенце, которым пытается высушить голову; Ичиё еще сомневается в том, все ли она выполнила, стоит пару секунд, но затем кланяется и уходит, задвигая фусума. Дазай с тоской понимает, что придется опять возиться с бинтами, и краем глаза замечает, что Чуя застыл в нерешительности.

 – Что ты задумался? Переодевайся, или будешь в мокром сидеть?

 – Блядь, почему мне в очередной раз приходится рядиться в чужие шмотки в этом доме? – он возмущенно таращится на сложенные аккуратно на полу юката, сжимая в руках полотенце. С его волос все еще стекают капли.

 – Может, потому что это не особо удобно – сидеть в промокшей насквозь одежде.

 – Иди нахрен со своей логикой.

 Дазай приближается к нему ближе. Что это еще за капризы?

 – Может, ты брезгуешь? – Осаму щурится, следя за его реакцией, у него перед правым глазом все плывет, но никакая посторонняя картинка так и не появляется, все размазано – Чуя замечает, что он начинает неестественно моргать, рефлекторно пытаясь восстановить себе нормальное зрение, и зачем-то тянет руку, касаясь сжатого и слезящегося века. Дазай резко сдавливает его пальцы, поднеся их ко рту и начинает один за другим лишь слегка обхватывать губами, а потом перехватывает уже за руку, касаясь кончиком языка кожи на внутренней части запястья, ведет им вдоль вен, замирает, будто пытается ощутить биение пульса.

 Чуя следит за ним так, будто в любой момент ему могут откусить несчастную конечность, и это забавляет, но Дазай откидывает его руку и быстро тянет за пояс юката.

 – Что ты творишь?!

 – Не шипи, лисенок, всего лишь хочу помочь тебе снять мокрую одежду, – Накахара и опомниться не успевает, как его уже обхватывают под одеждой за влажную поясницу, притягивая к себе. Чуя слишком много сейчас думает, и Дазай решает, что надо просто лишить его этой возможности, вжимаясь губами ему в шею.

 Чуя ударяется ему в грудь руками, что-то там возмущается, дергается, когда его целуют в губы – кусается, глядя злобно. Он хоть осознает, что при этом отвечает на поцелуй, водя своим языком по зубам Осаму, а тот улыбается, засасывая его глубже и чувствуя чужие пальцы на своей шее – придушить решил? Но нет, Чуя просто мстительно оставляет у него на шее следы от ногтей, правда при всем желании не получается вонзить их так глубоко, как хотелось бы, чтобы гад оценил степень его возмущения, но тут скорее приятно, особенно, когда пальцы начинают массировать кожу головы, и Дазай томно выдыхает ему в рот, едва ли не отстраняясь, черт – так тяжело дышать, и вообще он и без того понимает, что у него не хватит силы воли выпустить сейчас Чую, но будет ли после всего этого дня правильным сейчас взять его силой?

 Дазай и думать не думал, что это он окажется таким колеблющимся. Где-то на подсознании он ощущал, как Чуя тащит его рубашку из брюк, но это быстро ушло в туман в тот момент, когда Осаму смог добраться наконец до его плеч и ключиц, пробуя на вкус мягкую кожу, едва покрытую бледными веснушками, когда он внезапно глубоко вдыхает, едва ли ни кашляя от воздуха, ощутив, как пальцы Чуи ловко пробрались за пояс брюк и скользнули прямо между ягодиц. Дазай, не веря, пытается взглянуть на него, но тот только сильнее жмется бедрами – действия всегда лучше слов, как бы красиво они ни были оформлены, и Дазай, чуть поддаваясь ласкам пальцев, что так и не оставили его, несколько секунд наслаждается моментом, запрокинув голову, а потом стягивает довольно резко с Чуи мокрые вещи и снова притягивает его к себе, теперь уже в свою очередь сжимая его ягодицы.

 – Я долго ждать не собираюсь, – ворчит ему в зубы Чуя. – Раздевайся сам, живо!

 – Блядь, да откуда в тебе вдруг эта нетерпимость, – Дазай принципиально дразнит себя – он лишь касается руками округлой задницы, но не более, а теперь еще так просто не позволяет Чуе прижаться к нему бедрами, хотя глаза то и дело стреляют вниз, а руки так и тянутся коснуться стоящего члена.

 – Я неясно выразился? – Чуя чуть отстраняется и недовольно щурится. Ах, вот оно что, маленькая лисичка, явно понимая, что ей предстоит оказаться под ним, решила продемонстрировать характер и хотя бы так доказать свою мужскую состоятельность. Нет уж, у Дазая свои планы, и он хочет насладиться всем процессом.

 Он, словно демонстрируя послушание, отстраняется, начиная выверенными движениями расстегивать пуговицы на рубашке, но покончив с этим, опускается на колени, перехватывая Чую за ноги. Тот быстро соображает, и вроде бы не против, но в то же время все идет не по его плану, а Дазай лишь довольно хмыкает, оглаживая худые бедра – Чуя сейчас ему кажется соблазнительнее любой девушки, его стояк прямо перед лицом, но все это не предел его мечтаний, и Дазай готов воспользоваться этим шансом, чтобы показать… Что он чувствует? Дазай быстро прокручивает в голове все, что связано с Чуей и очень нежно обхватывает губами розовую головку члена, ощущая, как тело, что он все еще сжимает руками, пробивает дрожь. Он по-разному себе всегда представлял, как бы отымел Чую, и в большей степени все это рождалось в голове рывками и резкими движениями, призванным выбивать болезненные стоны, словно в отместку за то, что он смеет спать с кем-то другим, о чем Дазай старался не думать и называл себя идиотом из-за такой дурацкой ненависти, но сейчас как-то это все перекрылось. Чуя сегодня неожиданно был внимателен к нему, и это было так странно. По-настоящему. Осаму не думает, что он сам способен на настоящие чувства, но он хотел бы показать, что ему жизненно необходимо хвататься за кого-то, иметь кого-то рядом, и это, как бы он ни пытался убедить, не должен быть абы кто – лишь тот, к кому тянет… Дазай сейчас слишком путается, и рад даже, что его рот занят, а то бы он еще начал нести что-то, да еще и не то… Язык без костей… Но Чуе, кажется нравится, даже больше, чем нравится. Он едва стоит – ощущается дрожь в теле, и Дазай только сейчас начинает ощущать, как больно он впился пальцами в его плечи, чуть откинувшись назад, и это только раззадоривает. Он подымает глаза на Чую, специально пошло причмокивая губами, на что тот реагирует и смотрит вниз. Его губы красные, а тело горит, и Осаму водит ладонью по животу, пробегаясь кончиками пальцев в области паха. Приходится немного сосредоточиться, чтобы взять член до самого горла, да и Чуя сам уже нетерпеливо толкается глубже, от чего Осаму начинает дико жалеть, что все же не разделся до конца – сука, он думал, выдержка у него лучше. Эксперименты на Акутагаве не дали своих результатов совершенно на ином теле – тем более, что желал он его гораздо сильнее.

 – Блядь, да ты будто готовился ко встрече со мной, ночами, наверно, спокойно не спал, – вдруг смеется Чуя, уже даже не сдерживая своих выдохов, окрашенных голосом, он перебирает грубо пальцами волосы Осаму и тянет сильнее, едва тот снова начинает проходить языком прямо по головке, до хрипов в чужом горле от удовольствия всасывая ее.

 – Какая же ты самовлюбленная сука, – Дазай выпускает член изо рта, но потом все равно еще несколько раз проходится языком вдоль него, а Чуя чуть трясущимися пальцами гладит его по волосам. – Рембо тоже позволяешь тебе отсасывать?

 – Пиздец, как ты бесишь! – Чуя резко отстраняется и опускается перед ним на колени. – Только посмей его еще раз вспомнить и останешься тут наедине сам с собой, а меня не то, что не коснешься, даже не увидишь! Не порти ничего! – он подается вперед, целуя его в губы, лишь на краткий миг проникая меж ними языком, отрываясь, а затем снова повторяя – это уж слишком дразнит!

 Нет, куда больше дразнит то, что Чуя наглым образом давит ему на пах, ощупывая уже готовый вбиваться в него член Осаму, от этого в какой-то миг переклинивает, и Дазай просто отключается, давая себя целовать и тереться задницей: он даже пропустил момент, когда Чуя оказался на его коленях. Может, он на самом деле спятил, и его там все же отрубило где-то в парке от перегрева? Снаружи природа дарит жизнь всему живому, окропляя небесной водой, а здесь в комнате – полностью обнаженный Чуя сидит на нем и целует ему грудь и шею в тех местах, где сумел стянуть бинты. Дазай только и может, что водить руками по его спине, не ожидая, что так приятно будет касаться крепких мышц. Странно, что он не подумал об этом, учитывая, что Чуя бил довольно сильно.

 – Ну, разденешь меня? – Дазай чуть тормозит его, кладя ладони на его бедра и оглаживая торчащие косточки.

 – Ты сейчас конкретно про что? – Чуя тянет на себя бинты, наматывая на руку.

 – Хм, может, их все же оставим?

 – Оставим? – Чуя задумчиво смотрит в потолок, делая на руке еще один виток, что Дазай невольно тянется к нему, а свободной рукой давит Осаму на пах, и тот как-то болезненно дергается. – Там у тебя тоже все перемотано?

 Дазай задумчиво опускает глаза, кусая губы – он смотрит на прижатый к нему член Чуи и думает, что хочет, чтобы тот потом кончил ему в рот. Он бы слизал все до капли, хочется снова коснуться, но он отрывает взгляд:

 – Проверяй уже.

 Чуя отпускает ленту бинта, сползает с Дазая, заставляя его сдвинуться, и тот добирается до так и неубранного с утра футона, сам расстегивает на себе брюки, позволяя Чуе уже стащить наконец все то, что мешается, и тот наконец-то наваливается на него, прижимаясь всем телом. Дазай, ошалевший от такой податливости, даже не знает сперва, как бы покрепче его обхватить, да и Чуя так просто не дает подмять себя. Что-то подсказывает, что он любит не только подставлять свой зад под член, а сейчас он трется своим о бедра Осаму, хватая его руку и прижимая к своим ягодицам.

 – Ну, хватит думать, – вдруг звучит где-то рядом, – целуй меня уже сильнее.

 – Ты так откровенно провоцируешь и удивляешь меня, – Дазай, скользя губами по его ребрам, не находит ничего иного, кроме как сказать правду.

 – Ты совсем глупый, видимо, – Чуя обхватывает его ногой, их члены соприкасаются, и Дазаю кажется, что у него глаз слезится от того, как его прошивает от этих касаний, от изгибов тела, что плавно движется под его руками, и жарко, и в то же время по спине с улице так приятно скользит холодок.

 – Я ожидал куда более активного сопротивления.

 – Да мне похуй, что ты там ожидал, – Чуя ловит руками его лицо, заставляя глядеть себе в глаза – и сейчас это уже шторм в проливе Цугару, от дневной лазури не осталось и следа, и Дазай больше не колеблется, добиваемый еще и словами: – Я хочу тебя, и не смей при мне, со мной, во мне сомневаться, ты понял?

 Дазай сильнее толкается в его бедра, оглаживая с виду хрупкое тело, улыбаясь, словно конченный псих, трется об него, слушает внимательно каждый вздох и пока что едва различимый стон и снова опускается ртом к члену Чуи, а тот только смеется в голос, щебеча что-то о том, что тому понравилось.

 – Заткнись и наслаждайся, я – мастер!

 Чуя ржет еще громче, давясь вздохами и устраиваясь удобнее на футоне, а Дазай в этот раз активно помогает себе рукой, оглаживая по всей длине, сжимая, балдея от этой мягкой твердости, беря в руку яички и ощущая, как Чуя начинает изгибаться в спине, явно наслаждаясь тем, что он с ним творит, еще и язвит при этом:

 – Там у меня в инро еще осталось несколько йен, можешь взять, заработал, считай.

 Дазай не будет мстить за эту шпильку в его адрес. Он просто на миг резко и без предупреждения вводит палец в место, куда еще не успел добраться, и Чуя вскрикивает, скорее от неожиданности.

 – Ай, блядь, ну ты и сука!

 – Не ворчи, – Дазай берет глубоко в рот, чуть жмурится – у него слишком сбилось дыхание и уже не так легко концентрироваться, не говоря уже о том, что его сводит с ума эта пульсация в собственном члене, который явно уже хочет оказаться на положенном месте, а хозяин все никак не наиграется ртом.

 Но блядь, он заебался себе последнее время это только представлять! Он отодвигается, не убирая, однако, руки с обслюнявленного органа и осыпает поцелуями сосок Чуи, когда тот, довольный, чмокает его в лоб, и они снова встречаются губами. Осаму хочется самому застонать от того, как податливо под ним изгибается чужое тело, и он зачем-то жмурится, и по-дурацки улыбается от мысли, что этот подвижный лисенок сейчас даже не сомневается в том, что он может ему доверять. Дух захватывает!

 – Скажи мне что-нибудь, – просит Осаму, чуть наваливаясь на него и целуя все, что попадается под губы.

 – Ты любишь, когда несут всякие пошлости в постели? – Чуя слегка скребет ногтями его спину – так приятно, его подобным образом прежде не касались.

 – Нет, я хочу знать, что ты чувствуешь. Или ты не привык болтать? – Дазай в самый последний момент прикусывает себе язык, едва не спросив его, на каком языке они говорят с Рембо, когда оказываются вдвоем, обнаженные, на белых простынях.

 – Ты странный, – зачем-то выдает Чуя, садясь и заставляя его чуть откинуться назад, хватая рукой член и поднося к губам, из-за чего Дазай дергается, словно подросток какой перевозбужденный. Чуя это замечает и снова смеется, заваливая его совсем на спину. – Какой ты восприимчивый! Если бы ты сейчас обалденно не отсосал мне, я бы подумал, что ты вообще девственник.

 – Ну, с тобой ведь в самом деле первый раз, – быстро находится Дазай, и про себя признает, что действительно слегка не контролирует свое тело, это даже немного пугает, а еще Чуя так смотрит на него, будто готов сожрать, и Осаму думает, что это была бы прекрасная смерть.

 Он лишь дразнит его губами, едва задевает кончиком языка – это больше похоже на пытку, и Дазай не знает, куда от этого деться. Гром так сильно грохочет, аж дом сотрясается. Или это тело дрожит от того, что Чуя забирается на него, потираясь и изгибаясь так, что громко стонать хочется. Осаму мнет его ягодицы, а Чуя снова отстраняется, чуть отводит его бедро в сторону и снова устраивается меж ног, беря уже глубже в рот. Вот пиздец, Дазай не хочет думать, как именно он этого всего набрался. Чуя облизывает его член, берет в руку, двигая по длине, а потом прижимаясь губами к скрытой крайней плотью головке, оттягивает снова кожу и слегка мажет языком. Дазай следит за ним, словно под гипнозом, и у него только что кровь прорвала последнюю плотину в висках.

 – Боже, ты бы слышал себя, – бормочет Чуя, целуя напряженный живот, – мне нравится. Не замолкай.

 – Ближе, – просит Дазай подтягивая к себе, он хочет снова его горячий рот, ему нравится, как Чуя жмется к нему, да еще и столь нагло наваливается, эта его гибкость с ума просто сводит, и Осаму не может терпеть – хочет его под собой, заваливая на спину, а тот и не сопротивляется.

 – Только посмей полезть в меня сразу! – предупреждает он, когда Осаму разводит его ноги и начинает вылизывать пока что совсем узкий проход. – Пяткой в хуй дам!

 Осаму, не отвлекаясь от своего занятия, вытягивает руку, показывая ему средний палец, и Накахара сильно тянет его за волосы, а затем громко стонет, когда язык оказывается внутри, а чужая рука дразнит член. Дазай сейчас вовсе и не думал издеваться над ним и в этот их первый раз причинять боль, но и так сразу оторваться от его задницы не может, однако все же заставляет себя прерваться. Учитывая то, что у него вошло в привычку раскладывать тут время от времени Акутагаву, за маслом далеко ходить не пришлось. Чуя внимательно следил за ним, изогнувшись так, что рисковал реально быть взятым без всякой подготовки, но Дазай все же снова устраивается возле него, окуная пальцы в чашечку с маслом и вымазывая ими сжатые мышцы и область вокруг. Ему снова хочется задать какой-нибудь дурацкий вопрос, вроде того, как это делает Рембо, но он стискивает зубы и лишь глубже толкает пальцы, заставляя Чую извиваться и ощущая какое-то дикое желание вдруг вставить себе самому, и даже не замечает, как тянется рукой и давит на проход. Блядь, так и кончить можно случайно! Мысль внезапно врывается в голову, и Дазай поднимает глаза на часто дышащего Чую, который слепо глядит куда-то на улицу, хватаясь руками за края футона. Волосы его, все еще частично влажные, растрепались – маленькая распушенная лиса.

 – Смотрю, ты расслабляешься, – Дазай быстро подается вперед, чтобы чмокнуть его губы.

 – Да, твою мать, не прекращай, – Чуя вскидывает инстинктивно бедра, когда пальцы выскальзывают из него, но он все же замечает, что Дазай как-то не так на него смотрит, будто в его голову закралась какая-то идея. Может, они в этот момент действительно прочли конкретные пошлые мысли друг друга. – Ох, в следующий раз заставлю тебя молить об этом.

 – В следующий? – Дазай чуть ли не давится от удовольствия, от того, что Чуя говорит это, и укладывается набок, давая тоже возможность поработать языком, а сам активно растягивает его пальцами. – Не кусайся! Блядь…

 Боже, это жестоко, что он там творит. Дазай уже думает переместиться, но Чуя его так легко не отпускает и снова берет член в рот. Юноша уже аккуратно разводит в нем три пальца, ему не очень удобно, но он умудряется все равно брать губами головку члена и дразнить языком, но затем все же меняет позу, чтобы уж нормально завершить начатое – собственный член у Чуи во рту слишком отвлекает.

 – Наслаждаешься, да? – он довольно целует его в колено, щупая внутри пальцами простату, и Чуя судорожно отмахивается, мол, заткнись, не до этого, он корчится, стонет, хватается за края футона, ища, за что еще зацепиться, но руки его дрожат – Дазай снова давит, и Чуя яростнее пытается насадиться сам, приподнимая бедра.

 – Хватит, – его снова прошивает. Легким больно от того, как дыхание перехватывает.

 – Еще немного.

 – Хватит, ты уже просто специально издеваешься! – он вдруг садится, потянув Осаму на себя, едва не сбив ногой чашку с маслом – аромат почти не ощущается, и Дазай только рад, что чувствует лишь дуновение свежести из-за дождя, смешанное с запахом возбужденных тел.

 Они снова целуются, глубоко, и, отыскав наконец-то точки чувственности друг друга, только крепче пытаются вжаться телами, словно вот-вот их заставят оторваться – Дазай точно такого не переживет. Он не думал об окончании этого дня и не тешил себя надеждами, от того сейчас все было даже куда приятнее, чем если бы он весь день ходил и думал, когда же настанет этот долбаный вечер, когда он трахнет Чую.

 – Убери эти чертовы бинты, в них только путаешься. Я и так уже все вижу!

 – Желаешь меня от этого сильнее? – Дазай не хочет смотреть ему в лицо, когда речь зашла о шрамах, что он скрывал, поэтому целует ему плечи, шею, спину, куда может дотянуться.

 – Хочу содрать их нахуй!

 – Делай, что хочешь, – Осаму давно сдался. Он и так понимал, что они не останутся на нем. Когда он спал с девушками, то по большей части не раздевался, на Акутагаву в этом плане ему было плевать, он даже хотел, чтобы тот видел его несовершенства, но сейчас – чувство было смутное, и Чуя на самом деле догадался, что Осаму не так уж все равно.

 Он отодвигается, поглаживает его щеки пальцами, целует несколько раз в губы.

 – Мне все равно, – шепчет он, касаясь мягко его подбородка и чуть кусая зубами. – Пойми, мне все равно.

 – Почему? И почему ты вообще сейчас…

 – Ой, не болтай, – Чуя стягивает остатки бинтов, ощупывая, не глядя, следы от порезов на венах, и прижимаясь губами к месту на шее, что не раз окутывала петля. – Дай мне все сделать.

 Дазай не знает, как на это реагировать, поэтому какое-то время позволяет Чуе буквально зацеловывать его лицо и шею, но потом все же чуть наваливается сам, поддерживая под спиной и заставляя прогнуться. Они снова укладываются, и Чуя закидывает на него ногу, позволяя обнимать себя и целовать, а у Дазая снова будто бы повторно голод просыпается. Он вылизывает его шею, ведя пальцама по спине и скользя снова в ложбинку между ягодиц – там все скользкое от масла, Чуя сдавленно стонет, когда в него вновь слегка просовывают пальцы, судорожно хватает Дазая за шею, двигаясь с ним синхронно а затем все же заставляет завалиться на спину, устраиваясь как можно удобнее сверху. Осаму уже не теряется, и он готов делать все так, как хочет Накахара.

 Ему даже безумно нравится то, что он творит, нравится видеть, как тот, упираясь руками в футон возле его головы, изящно изгибается в спине, вжимаясь своим членом то в пах Осаму, то в живот, а тот лишь жалеет, что не видит этого со стороны, лишь представляя эту выгнувшуюся сильную спину и в то же время необычное изящество, которое без одежды буквально очаровало его вконец. Осаму сам прижимает его к себе за ягодицы, разводит их, вдавливает пальцы, оглаживает спину Чуи, ловя удовольствие от скольжения кожи и почти дурея от того, как разгоряченная плоть касается другой.

 – Ох, ебать, что ж ты делаешь, – Дазаю аж в груди больно, эта гибкость сводит его с ума, А Чуя, сука, лижет ему губы и улыбается, прекрасно понимая, что делать и как показать свое желание. Он заводит руку назад, но снова дразнится, лишь прижав член Осаму к своей заднице, но не введя его в себя и не дает больше ничего комментировать, засовывая ему язык в рот.

 – Специально издеваешься? – удается все же произнести, когда Чуя чуть отрывается.

 – Ты, сука, мне столько нервов извел, – он чуть прогибается назад, и Дазай не знает, куда ему смотреть: на член Чуи, что сейчас был прижат к его животу и сочился вязкой смазкой, или же на его лицо – блядь, ну он и позёр – видно же, что сам уже едва сдерживается, сам кусает себе губы до крови, оглаживая руками собственное влажное теперь уже от пота тело. – Имею право, – выдает он торжественно, но сам тяжело сглатывает и, склонившись к нему, целуя крепко в щеку, чуть приподнимает задницу, и аккуратно начинает вводить в себя его член. Дыхание его сразу становится тяжелее, он чуть дрожит и ниже клонится к Дазаю, не в силах удерживать собственный вес на одной руке.

 Осаму может его отвлечь лишь поглаживаниями по пояснице и поцелуями, что не прекращаются, хотя Чуя то и дело шипит, но тут он сам решил всем управлять, и Дазай только и может ждать, когда ему позволят толкаться самому. Чуя прижимается щекой к его, облизывая свои губы, он почти ввел его в себя, и Дазай просто умоляет сам себя терпеть – Накахара внутри все равно узковат, но просто осознание, что он уже внутри него, радостно начинает вспенивать кровь, и он резче водит рукой по его спине, второй же чуть придерживает за бедра и целует в щеку; он постоянно жмурится, будто боится, что ему начнет что-то сейчас мерещиться, но перед глазами только Чуя, даже если их закрыть, его тело в руках – все реально, все горячо и наконец-то его.

 Они просто мягко хватают губы друг друга, пока Чуя пытается свыкнуться с ощущениями. Ничего друг другу не говорят, и по движению руки на своей груди Дазай уверенно читает обещание показать иначе, без слов, что рыжий лисенок сейчас чувствует. Он снова начинает изгибаться на нем, ведя бедрами, и Дазай идентифицирует это как знак, что можно, что он это заслужил, поэтому начинает толкаться бедрами, срочно ища в организме дополнительные источники кислорода, потому что, кажется, все сейчас в один миг выгорело и дыхания не хватает.

 Чуя своими движениями сам четко подсказывает ему, как надо двигаться, и Дазай до глубины своей выскакивающей от безумства ощущений души поражен собственной чуткости. Он всегда был довольно внимательным любовником, хоть и жадным, но теперь это проявлялось как-то иначе, и любое движение Чуи – словно прямой намек, что делать дальше. Или это сам Накахара им так умело управляет. Боже, как неожиданно и жутко. Он в порыве толкается резче, задевая простату, и Чуя вскрикивает, на миг сжимая на его плечах руки и вонзая ногти.

 – Еще раз, – чуть ли не умоляя, выдавливает он, задыхаясь, и Дазай движется быстрее, ловя нужный ритм.

 Накахара упирается ему в грудь руками, выпрямляясь, а затем откидываясь чуть назад, насаживаясь еще глубже и беря в руку свой член. Дазай следит за движениями его руки, гладит его бедра, Чуя замечает его пристальный взгляд и начинает ласкать себя развратнее и двигаться еще активнее, запрокидывая голову и давясь стонами удовольствия. Дазай видит, что тому жутко хорошо, и Чуя мечется, не зная, то ли ему разогнуться, то ли навалиться на грудь Осаму, а тот еще больше над ним издевается, водя руками по телу и щипая за бока.

 – Хочу трахать тебя всю ночь, – Дазай и сам не ожидал, что выскажет это вслух, и Чуя тут же припадает к его губам, хватая за голову и судорожно целуя, стараясь погрузить его в себя как можно глубже, а Дазай уже сам, обхватив его зад, направляет его движения, делая их более резкими и ритмичными.

 – Всю ночь, все утро, до следующей ночи, – шепчет Чуя в губы, глотая стоны, – сколько хочешь, куда хочешь, и лучше убей, если больше не возжелаешь.

 Дазай не уверен, что правильно разбирает его слова, и в какой-то миг даже сбивается, дурея от того, что ему только что сказали – Чуя вообще соображал в тот момент? – и начинает еще сильнее вбиваться в его тело, насколько это возможно в этой позе. Чуя и сам готов сорваться на бешеный ритм, он давно забил на сдержанность, и вообще с самого начала не проявлял ни капли смятения. Он хотел? Хотел его? Еще до этого? Поддался столь легко и теперь отдавался с таким рьяным желанием, позволяя себе проваливаться в состояние, далекое от реальности.

 – Не убирай рук, не убирай, – его шепот не особо различим, и кажется он просит, чтобы Дазай коснулся его члена, но вместо этого выпрямляется в очередной раз и сжимает себя сам, но тут же перехватывая блуждающую по нему руку Дазая и сжимая поверх своей.

 Извивающийся на его члене Чуя – Осаму не знает, сколько еще проживет, но хочет это запомнить на всю жизнь. Однако ему хочется показать, что еще он может с ним сделать.

 – Ты словно эти разряды молний, которые я не вижу, но чувствую, – Дазай проводит руками по его талии, замедляя темп, и Чуя недовольно что-то там стонет, – но дай мне тоже свободы. Как ты хочешь, чтобы я это сделал?

 Накахара слегка не в состоянии что-то там отвечать, он послушно дает себя завалить на спину, и целовать в грудь, но потом все же охрипшим голосом бормочет:

 – Тебя хочу видеть.

 – Прекрасное создание, все, что угодно, – Дазай целует его в лоб, в щеки, веки, скулы, губы, а потом садится, подтянув к себе.

 Это та еще проблема, вытянуть из-под них скомканное оделяло, а Чуя настолько разомлел, что даже не пытается помочь, он лишь сжимает свой член и шепчет что-то вроде «блядь, быстрее», и Дазай, кое-как собрав одеяло в комок, подкладывает его ему под поясницу, впервые жалея, что в его доме нет обычной европейской кровати, но и так сойдет. Он шире разводит его ноги, балдея просто от вида. Теперь входить в него уже легче, и Дазай сразу же проталкивается во всю длину, вырывая из глотки сладостный стон, только не понятно, чей был раньше. Осаму полностью выходит и так повторяет несколько раз, а затем начинает двигаться беспрерывно, немного рвано, подбирая нужный угол, и Чуя весь изгибается, сжимая в руке свой член. Он громко стонет, а Дазай только сильнее ударяется о его бедра, сведенный с ума зрелищем того, как его член врывается в горячее тело; ему хочется касаться, и он скользит кончиками пальцев по руке Чуи, по его члену, яичкам, бедрам, смотрит на него – в проливе Цугару настоящая буря сейчас, все черным-черно – голубую радужку даже толком не видать. Осаму закидывает ноги своего ненаглядного любовника себе на плечи и подается вперед, чтобы ближе лицезреть эту бездну, а Чуя хоть и мечется, но и сам пытается не отрывать от него глаз, он смеется, захлебываясь своими стонами.

 Уже дико ломит спину от скорости, но Дазай кусает губы – он чувствует, что конец вот-вот вышибет его из этого мира, и не замедляется, а по выражению лица Чуи понимает, что у того больше нет сил, и Осаму чуть отстраняется. В этот их первый раз он хочет видеть, как тот кончает. Он двигается чуть медленнее, но глубже, одна нога Чуи слетает с его плеча, и он, дрожа, изгибается, из-за чего Осаму самого начинает кол