Actions

Work Header

tear me to pieces, skin to bone

Work Text:

Надежда — это не то, что лелеет Вэнь Сюй.

Что такое надежда, когда он не более чем пешка в руках отца, который хочет натравить собственных детей друг на друга? Надежда на генерала их армии в войне, которую он не хочет? Надежда для семнадцатилетнего мальчишки, который потерял всех в одночасье и был наказан за это?

Надежда для ребёнка, который знал, что его мать не была со своим соулмейтом и в итоге умерла?

Нет, надежда — не то, что лелеет Вэнь Сюй.

Но в темноте ночи — в моменты, когда кровь на коже подсыхает, а боль становится такой же постоянной, как и биение его сердца — он надеется на родственную душу, которая будет любить его безоговорочно. О партнёре, который будет любить его, о ком-то, кто будет рядом с ним.

(не о том человеке, каким была его родственная душа — мужчина, предавший его доверие и разбивший его сердце на миллионы острых осколков, которые врезаются ему в горло от недоверчивого взгляда.)

Это глупое желание, но оно всё ещё теплится в его слишком слабом сердце.

Война меняет всё.

Один случай — и это меняет всё

и ничего.

Вэнь Сюй чувствует как в груди вспыхивает искра, когда он встречается с глазами Не Минцзюэ, и сердце его подпрыгивает и достигает горла, надежда вспыхивает в груди — это его родственная душа! — надежда поднимается и растёт в груди, и он интересуется, может быть — только может быть — он вырвется из этих цепей, впивающихся в его кожу слишком острыми шипами.

Слова впиваются в его кожу — появляются линией на внутренней стороне его запястья — чёрным золотом на его бледной коже. Он тратит одну драгоценную секунду этой битвы, восхищаясь силой и красотой имени, которое теперь украшает его кожу.

И надежда гремит цепями, сковывающими его, и ликующая улыбка расплывается на его лице, резкая и радостная-

Он откидывается назад, чтобы избежать сабли, пытающейся выпотрошить его, и встречает яростный взгляд Минцзюэ. Его губы приоткрываются, чтобы произнести хоть что-то, но слова застревают в горле, когда он уклоняется от очередного удара, а затем блокирует другой. Неужели Минцзюэ не почувствовал ту же искру — тот же зуд имени, появившегося на его коже?

(его родственная душа была связана не с ним? неужели он обречён на жизнь без любви? закончить жизнь, как и его мать?)

Кровь стучит в его теле — воспламенённая перед лицом битвы и силой его родственной души, — но она хрупкая. Он должен блокировать удары, цель которых убить его, и, несмотря на своё мастерство, он обнаруживает, что колеблется перед ударами своей половинки. Он спотыкается перед ударами, чего раньше не было, атакует, не собираясь убивать, и он знает, что Минцзюэ может сказать, что он мнётся под его ударами.

Вэнь Сюй видит это в гневе, искажающем лицо мужчины, и в нарастающей ярости его ударов, и... это жалит. Он знает, что должен сделать всё возможное, но всё равно колеблется.

Это его родственная душа.

Та, о которой он мечтал в детстве — та, кого он жаждал тёмными ночами-

Та, на кого он надеялся-

У Вэнь Сюя глупое, слабое сердце, которое слишком легко привязывается, и он знает, что когда-нибудь это будет настоящей смертью для него.

 

***

Битва заканчивается без явного победителя — обе стороны отступают, их утомлённые тела были покрыты запёкшейся кровью и грязью. Вэнь Сюй исполняет свои обязанности, находясь в полубессознательном состоянии, и, в конце концов, позволяет своему генералу проводить себя в палатку. В тишине палатки он смотрит вниз на своё запястье, обводя буквы окровавленными пальцами.

Они были в середине сражения, возможно, Минцзюэ просто не заметил? Конечно же, он узнает, как только вернётся в лагерь — найдёт слова, покрывающие его кожу, и узнает, и-

и что же дальше?

Вэнь Сюй закусывает губу и судорожно втягивает воздух. Он не знает, что случится, но, конечно же, что-то изменится?

Они... они родственные души.

Но это не всегда что-то значит для кого-то, мрачно шепчет ему разум. Ничего не значило ни для его отца, который презирал соулмейтов за слабость и считал их глупыми — ни для старейшин клана, ворчащих о соулмейтстве с недостойными и насмехающихся над идеей о «счастливых концах».

Горечь хлынула к его горлу, и он схватился за запястье, зажмурился, сделав ещё один глубокий, дрожащий вдох. Он не узнает, пока не спросит — нет никаких сомнений, что они встретятся снова — не с этой проклятой войной.

Он просто- просто должен надеяться-

Но надежда — вещь хрупкая, и Вэй Сюй не лелеет её.

Не перед лицом ненависти, пылающей в глазах Минцзюэ, в их следующую встречу. В ушах звенят слова «Отвали, Вэньский пес!», когда он пытается заговорить.

И надежда, которая расцвела в его груди за ночь, увядает и рассыпается в прах, не оставляя ничего, кроме горького послевкусия опустошения в его горле. Он смотрит на Минцзюэ широко раскрытыми глазами, и маленький кусочек его сердца, о существовании которого он не подозревал до сих пор — разбивается полностью, оставляя зияющую, неровную дыру в груди, которая угрожает поглотить его.

Яростный рёв оживает внутри него, прокладывая путь ледяному холоду, который проникает в самые кости и оставляет его заледеневшим. Горький, резкий смех вырывается из его горла, и его рука дрожит вокруг рукояти Хуньгуана, костяшки пальцев побелели, и — он удивляется, как он когда-либо смел надеяться на счастье в своей жизни. Он слишком облажался, чтобы иметь что-то хорошее в своей жизни.

С чего бы его родственной душе хотеть кого-то вроде него?

Ярость сдавливает его горло, сжимает его грудь, но она не может заполнить дыру в его груди, которая расширяется с каждым ударом сабли. Он неистовствует, сражается и всё ещё — всё ещё — колеблется там, где правда это важно.

(но разве это имеет теперь значение? что у него осталось в жизни? нет семьи, которой было бы до него дело; нет настоящих друзей, которым он мог бы полностью доверять, несмотря на то, что он хочет; его родственная душа не хочет его)

Он колеблется в бою, получает больше ран, чем когда-либо, ярость и опустошение затапливают его и затуманивают его разум. Он ненавидит, ненавидит и ненавидит-

(но он любит, и любит, и любит-)

Битва за битвой — встреча ледяной ярости с пылающей — и с каждым днём дыра становится всё шире и шире, разрастается всё больше с каждым брошенным ядовитым словом, с каждым ударом сабли. Буквы царапают его запястье вместо того, чтобы покрывать его чернильной линией букв, которые должны были означать счастье, но... он не переносит одного их вида большую часть времени.

Не может вынести зрелища, которое когда-то означало свободу и любовь, только один день мимолётной надежды.

Его глаза остаются сухими — он не плакал с семнадцати, когда потерял всех — но его пальцы зудят от желания схватить буквы, вырвать их со своей кожи и бросить в Минцюэ. Хочет кричать на небеса и проклинать богов, которые решили, что это его судьба.

(но он этого не делает, потому что глубоко, глубоко в дыре, которая зовётся сердцем, он до сих пор любит свою родственную душу, помнит себя, бурлящего от волнения и задающегося вопросом, кто же может любить его, помнит обнадёживающее утешение, что есть кто-то, кто будет любить его, в кровавые ночи, которые оставляли шрамы на его спине, и он не может избавиться от этого-)

Но всему приходит конец.

И он запинается в последний раз. Чувствует холодное прикосновение стали к шее слишком поздно и — и смотрит на Минцзюэ, свою родственную душу —

и улыбается.

 

***

Эта улыбка преследует Минцзюэ во снах, как ничто другое.

Преследует его даже после окончания войны, когда всё приходит на свои места, и он ненавидит это.

Ненавидит те чувства, которые всплывают при воспоминании об этой забытой богами улыбке, когда он снёс голову той Вэньский псине. Ненавидит зуд под своей кожей всякий раз, когда он думает об этом (или когда ему это снится), чувство вины, бурлящее в его животе, хотя нет ни одной видимой причины для этого.

Ненависть липнет к нему, как саван, оставляя его раздражённым и вспыльчивым-

— Дагэ?

Минцзюэ оборачивается, чувствуя, как гнев угасает при виде брата, хотя он слегка хмурится.

— Хуайсан, — произносит он с лёгким вопросом в голосе. Его брат обычно не беспокоит его в его комнате — особенно по утрам, когда тот обычно ещё спит.

Не Хуайсан отвечает не сразу, его глаза пристально смотрят на что-то на обнажённой коже своего брата, что, казалось, причиняло ужасную боль. Беспокойство немедленно заменяет всё раздражение, и он полностью поворачивается лицом к брату, его тон смягчается:

— А-Сан?

— Дагэ... Дагэ, ты- ты встретил родственную душу? — Не Хуайсан задыхается, делая шаг вперёд и протягивая одну руку- но он останавливается и резко одёргивает её назад, лицо его бледнеет.

При взгляде на брата, который тоже смотрит на него широко раскрытыми глазами, с бледным лицом и дрожащими губами, в груди у него что-то сжимается; он судорожно сглатывает и отвечает:

— Я... не помню такого, на... — он замолкает, поджимает губы и продолжает, — у меня имя на спине?

Его брат издаёт прерывистый звук, а затем со щелчком и страдальческим видом раскрывает один из своих вееров, пряча лицо. Не Минцзюэ может чувствовать, как его сердце колотится в груди — его брат не выглядел бы таким испуганным, только если... если его родственная душа не мертва? Острая боль пронзает его грудь — от упущенной возможности, — но он стискивает зубы и отбрасывает её, требуя:

— Хуайсан, что там за имя?

Он должен знать — ему нужно знать, кого оплакивать — должен знать, что случилось с человеком, который стал бы его якорем-

Но Хуайсан качает головой в отрицании, и непрошенный гнев поднимается в нём, тон его становится более резким:

— Хуайсан. Скажи мне.

— Дагэ- я... я не могу- Ты...

Не Минцзюэ не хочет слышать, почему его брат не говорит ему, он просто хочет знать, кого- кого он потерял?

(интересно, как он пропустил встречу со своей второй половинкой, как он мог это не заметить? почему он не знал — люди клана Не всегда знают свою вторую половинку — знают человека, который станет их якорем на пути самосовершенствования, который ведёт к ранней смерти-)

— Хуайсан! Скажи мне! Кого... — он не хочет признаваться, что его голос дрожит... но... он должен знать, — кого я потерял, Хуайсан?

Хуайсан всё качает головой, но слёзы хлынули из глаз его брата и потекли по щекам.

— Я- я не могу, Дагэ, пожалуйста, — умоляет он, его голос дрожит, а костяшки на руке, сжимающей веер, побелели.

Минцзюэ хватает брата за плечи — мягко, несмотря на гнев и горе, растущие в его груди — и заставляет встретиться с ним взглядом.

— А-Сан... пожалуйста, мне нужно знать, — говорит он мягким голосом, что бывает не часто, но это его родственная душа, и он должен знать-

Из горла брата вырывается сдавленный всхлип, и всё, что он не должен был говорить, прорывается.

— ...Вэнь Сюй- Дагэ, это, это Вэнь Сюй-

Нет-

Нет-

Этого не может быть-

Но Хуайсан никогда бы солгал о таком — никогда бы солгал о родственной душе — о чём-то столь сокровенном и дорогом для Цинхэ Не; отрицание обрушивается под весом правды, и Не Минцзюэ застывает, где стоит. Имя, о котором он не знал, жгло, как обвинение.

Та чёртова улыбка-

Резкий звук, что-то среднее между смехом и всхлипом, вырывается из его горла, и он отшатывается от брата, опускаясь на край кровати и закрывая лицо руками. Эта нерешительность, когда они встретились во второй раз, — теперь всё это имело смысл — он сказал мужчине «отвали» ещё до того, как тот смог заговорить-

Тот холодный гнев, что заполнил Вэнь Сюя после — всё это — он думал, что этот человек насмехался над ним, пропуская удары... а вместо этого... вместо этого...

Он убил свою родственную душу.

Того, кто знал, что они были соулмейтами, того, кто считал, что его отвергли-

И винить ему было некого, кроме самого себя-

(и он никогда не узнает, как выглядела его метка до этого, как она поблекла и стала серой после смерти Вэнь Сюя, и он никогда не узнает, какая метка была у его родственной души-)

Его сердце дрожит и трещит, угрожает разбиться на неровные осколки, которые вопьются под его кожу и будут рвать её, пока он не истечёт кровью — он почти позволяет это — даже заслуживает этого-

— Дагэ-

Не надо, что-то шепчет глубоко внутри него, умоляя и гудя от болезненного, невысказанного желания.

Он с содроганием втягивает в себя воздух, дышит болезненно и медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на своего брата (молодой ещё даже сейчас, он ещё много чего может сделать в жизни, ещё не встретивший свою вторую половинку, но он знает, что он-), который смотрит на него с болью и беспокойством, очевидно, не зная, что делать. Не Минцзюэ тоже не знает, что делать — не знает, как взглянуть в лицо тому факту, что именно он убил свою родственную душу-

Но он смотрит на своего брата — страдающего и льющего слёзы, которые сам он не может выплакать — и обхватывает его руками, затаскивает в крепкие объятия, пряча лицо в волосах брата, и пытается дышать.

(он сломан сейчас, он знает; края дыры в его груди уже не шероховатые, а теперь зазубренные, острые, которые будут болеть и рвать

он убил своего соулмейта-

он не знает, как он теперь будет жить с этой правдой, висящей у него на шее, как петля-

но-

ради своего брата он постарается)