Actions

Work Header

Вводный курс в политологию и основы гос. управления

Chapter Text

Личная свобода есть первое и важнейшее право каждого гражданина
и священнейшая обязанность каждого правительства. 

«Русская правда», гл. 5 ст. 10 

 

Человек, его права и свободы являются высшей ценностью.
Признание, соблюдение и защита прав и свобод
человека и гражданина – обязанность государства. 

Конституция РФ от 1993 г., гл. 1 ст. 2 



Сережа Муравьев проснулся от того, что кто-то очень настойчиво трезвонил в дверь. «Если это опять, – подумал Сережа, – ебаная неугомонная «Фонтанка», – влез в тапочки, – то я сварю кофе, – слез с кровати, – и выплесну им в лицо». 

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так громко, что в гостиной на диване заворочался разбуженный Миша. Проморгался перед зеркалом в двери шкафа-купе, одернул домашнюю футболку, подтянул пижамные штаны. На голове было что-то невразумительное. Болтать на диктофон в девятом часу утра законного выходного не то чтобы не хотелось, но… 

Щелкнул замок на двери. Запоздало Сережа подумал, что мама учила незнакомым людям дверь не открывать, а желательно вообще сначала в глазок смотреть. Но было уже поздно. Если его скромную обитель питерского труженика решили ограбить политические конкуренты – что ж, милости просим. Выносите что угодно, только не рабочий комп и не диван с Мишей.

Ни журналистов, ни полицейских, ни представителей противоборствующих блоков на пороге не оказалось. Зато оказался один конкретный Пестель. Не то чтобы Сережа лично знал много разных Пестелей, но от города, пронизанного насквозь тлетворным влиянием Запада и представляющего собой упорядоченную версию габсбургской Вены, с которой срезали лишние рюшечки и кремовые розы, можно было ожидать чего угодно. 

– Впусти, – сказал Пестель, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – Мне нужен кофе. С коньяком. И справочник по медитации.

Сережа молча отступил в сторону, закрыл за ним дверь и сонно потер глаза. Вид у Паши тоже был сонный и помятый, но весь какой-то всклоченный. Он что-то держал обеими руками, прижимая к груди, но что – Сережа не понял. Никак не мог сфокусироваться.

– У тебя бадлон наизнанку, – просипел он не до конца проснувшимся голосом. Паша проигнорировал.

 

Сережа как раз сварил кофе на две чашки, когда в дверном проеме вырос Миша. Он зевнул, потянулся, тут же учуял запах кофе:

– А мне?

Сережа отдал ему свой и отвернулся обратно к плите. Миша упал на стул напротив Паши.

– Ты что здесь делаешь? 

– И тебе привет, Миш, я тоже рад тебя видеть, – пробурчал Паша. – Мне нужен справочник по медитации. 

– У меня нет, – Миша пожал плечами. Отпил кофе, довольно жмурясь. Кивнул на тонкую книжицу, которую Паша все-таки положил на стол, но для верности придерживал свободной рукой. – Вникаешь в права и обязанности главы правительства? 

Паша насупился, стрельнул в него грозный взгляд и как будто незаметно придвинул книжицу поближе к себе. 

– Все знают, что Пестель спит с Конституцией, – протянул Сережа, помешивая кофе.

– С женой Константина? – Миша приподнял бровь.

– С Конституцией 1993-го, – процедил Паша сквозь зубы. – И не сплю. А храню на тумбочке у кровати. 

– Шуточки за двести, – хмыкнул Сережа. – Теряешь форму, мон шеррр.

– Почему за двести? – не понял Миша. Паша смотрел исподлобья и молчал.

– Потому что этой шутке почти двести лет, – так же спокойно ответил Сережа, выключая плиту. – А Паша перенервничал. Но коньяк все равно не дам.

 

Кофе пили в основном в тишине, прерываемой попытками допросить Пестеля. Пестель утверждал, что нервничать вообще не в его правилах, а на вопрос о том, зачем ему с собой сборник основ государственного устройства, попытался перевести стрелки: 

– Я же не спрашиваю, зачем тебе в квартире Миша,– и оскалился доброжелательной улыбкой. Потом нехотя признал: – Мне приснилось, что Ее, – с трепетом провел пальцем по корешку, – переписывают. 

Снова повисла тишина. Сережа изо всех сил пытался изобразить сочувствие, Миша изо всех сил пытался не заржать. Для этого ему пришлось уставиться в чашку и усиленно делать вид, что остатки кофе ну очень интересные.

– Мне приснилось, – продолжил Паша уже чуть менее нервозно, – что мы проиграли, и что в Думе сидят одни спортсмены и актеры, и какие-то безграмотные идиоты переписывают… Её. А я на это смотрю и ничего не могу сделать. А потом там начался зомби-апокаипсис из-за какого-то страшного вируса, который сделали то ли китайцы, то ли американцы, я так и не понял… И я пытался убедить зомби, что они зомби и это обман, но они же зомби, как я их переубежу? – он замолчал на несколько секунд, словно оценивая бредовость сказанного. Бредовость зашкаливала. – Блядь, ребят, мне правда очень, очень нужен справочник по медитации или хотя бы коньяк. А лучше beides.

Сережа покачал головой, допил кофе, потянулся к притащенной Пашей конституции. Паша хотел было ревностно вцепиться в обложку, но вовремя пресек приступ паранойи и отдернул руку. Сережа стал листать страницы. 

– Статья 112, пункт 1. Председатель Правительства Российской Федерации не позднее недельного срока после назначения представляет Президенту Российской Федерации предложения о структуре федеральных органов исполнительной власти. Статья 112, пункт 2. Председатель Правительства Российской Федерации предлагает Президенту Российской Федерации кандидатуры на должности заместителей Председателя Правительства Российской Федерации и федеральных министров, – прочитал с выражением, как диктор на радио, потом так же выразительно – уместнее, правда, было бы сравнение с психологом – посмотрел Паше в глаза. – Может, лучше делом займешься? Не хочу показаться излишне оптимистичным, но тебя, скорее всего, утвердят.

Миша, перестав созерцать кружку, тоже уставился на Пашу. Они сейчас были как хороший и плохой коп – Сережа смотрел строго и даже сурово, Миша лыбился во все тридцать два. Паша тоже улыбнулся, откинувшись на спинку, и многозначительно заметил:

– Я уже все составил. И представил. Я не виноват, что г-н президент проверяет почту раз в год.

Это было совершенно неудивительно и очень в стиле Паши – все распланировать еще до официального подтверждения; да он, наверное, уже и вещи собрал, и жилье в Москве себе выбрал. Его совершенно не смущало, что формально парламент мог отклонить его кандидатуру, что ничего еще не было толком решено, что люди, которым он примерил министерские портфели, до сих пор не все были в курсе своих неожиданно открывшихся карьерных перспектив. Паша дорвался – и у Паши руки чесались что-нибудь реформировать и преобразовывать. И даже бред сивой кобылы снился ему, наверное, на радостях.

Наконец Сережа встал из-за стола и сказал:

– Боюсь, если каждое ответственное решение будет сопровождаться у тебя такими снами, мы тебя потеряем. Предлагаю совершить набег на книжный. Поискать справочник по медитации. – Он перенес грязные чашки в раковину; подумал, что помоет потом. Или Мишу заставит, в конце концов, кто вчера сожрал половину ужина и не удосужился даже тарелки вымыть? – Только давайте приведем себя в божеский вид. Мне уже за каждым углом мерещатся репортеры.

Проверять, есть ли правда в русском народном поверье о том, что оденешься наизнанку – будешь битым, желания особо не было.

Chapter Text

– Копейка рубль бережет. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Не в деньгах счастье… 
– Отличный у вас антикризисный план, министр финансов.

(с просторов Сети)



– Давайте мы вам все-таки завтрак принесем, Павел Иванович?

Паша перестал залипать в одну точку и перевел взгляд на чашку перед собой. Потом на ассистентку. (Как ее зовут-то, кстати? Пора бы запомнить уже, очень приятная и толковая девушка.) Почесал зудящее веко, отхлебнул кофе – черный, пахнущий качественными зернами. Горячий и с сахаром. Потому что хороший кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как конь и сладким, как поцелуй. Изречение приписывалось в разном виде разным авторам с Востока, и с него очень смешно бесился Рылеев, вечно перемешивающий в стакане быстро остывающую кофейно-молочную бурду.

– Спасибо, – Паша чуть притормозил, пытаясь все же вспомнить имя, но безуспешно. – Не надо, давайте в перерыве.

Имя выпало из головы, как выпадает иногда знакомое простейшее слово. И ты как дурак объясняешь, мучаешься – ну, стул такой, только не стул, потому что без спинки, – пока кто-нибудь с долей идиотского снисхождения не переспросит, хмыкнув: «Табуретка, что ли?» Не совсем так, конечно, но приблизительно. Потом любопытство и отсутствие ужина накануне все-таки одержало верх:

– А что там… на завтрак? Ну, теоретически.

Ассистентка разулыбалась, почувствовав, видимо, собственную полезность, пообещала, что сейчас она все принесет, и Павел Иванович сам посмотрит, что там на завтрак. Паша махнул рукой: отказаться второй раз у него не хватило решимости.

Кормить его сегодня решили скандинавскими круассанами – в смысле, это же скандинавы придумали разрезать французский рогалик пополам и вместо ванильного соуса напичкать сыром и рыбой? С повторным кофе заходило на ура. Паша не уточнял, существовала традиция кормить председателя правительства до него или это уже его, как зомби вваливающегося на проходную за полтора часа до начала заседания, просто таким тактичным образом жалели. Уточнил только, что они без превышения укладываются вместе с завтраком в выделенный бюджет, и после этого не возражал.

Кстати, о бюджете и других насущных вопросах, расположенных в пресловутой пирамиде где-то в районе первой и второй ступени. Второй день Паша пытался дочитать обновленный и доработанный долгосрочный антикризисный план. Того, что они приняли в спешке через месяц после собственного назначения, надолго, понятное дело, не хватило бы: временное решение, призванное мало-мальски расшевелить экономическую жизнь («Что мертво, умереть не может», – мрачно резюмировал Паша). В общем, мертвое не умерло и даже начало подавать признаки жизни. А план Паша не мог дочитать не потому, что несодержательно или небрежно составлено, а… Просто. Просто постоянно на что-то отвлекался – совершенно на себя не похоже. Ни с какими другими, условно говоря, бумажками таких проблем не возникало.

К слову, за министра, план составившего, вообще стоило бы благодарить Мишу. Потому что это он Пашу навел на мысль – министра финансов надо искать в прогрессивной научной среде. В мишином бывшем университете, то есть, и всевозможных партнерских с ним организациях. И министр нашелся. Паша предрассудками не страдал, на должности спокойно приглашал людей, с которыми раньше лично знаком не был, если тому содействовали объективные факторы. Факторы содействовали: безусловный авторитет в своем кругу, принадлежность к уважаемым исследовательским институтам, бескомпромиссная гражданская позиция. В довершение оказалось достаточным пару часов побеседовать с г-ном Юшневским за обедом, чтобы сделать все необходимые выводы. Он перестраховался, конечно, позже, даже выдал своеобразное тестовое поручение, но и здесь – именно так увидел свет их первый, краткосрочный комплекс антикризисных мер. После его приняли практически без изменений.

Паша допил свой второй кофе. Дочитал, поставил – мысленно – галочку напротив пункта про транспортную сеть. Реально – подпись внизу страницы. Про транспорт, в отрыве от преодоления бюджетной катастрофы, просто надо было переговорить с г-ном Арбузовым. Он неделю уже стоял над душой с папкой, проштампованной многообещающим «Развитие систем водного сообщения» на обложке, но руки до нее все никак не доходили.

*

День оказался бесконечным. Паша ждал такси на углу посольства Штатов, когда на асфальте справа выросла длинная тень.

– Павел Иванович…

Тень разговаривала голосом г-на Юшневского. В голосе чувствовалось искреннее участие. Паша потер красные глаза. Страшно захотелось курить. Спать – все еще не очень. 

– Просто Павел, Алексей Петрович.

– Просто Алексей, просто Павел.

Тень перекинула из руки в руку портфель с бумагами. Достала из него автомобильный ключ.

– Дебаты удались.

Паша наконец оторвался от тени и посмотрел вправо: нет, надо же, не издевается. Эти дебаты из Паши все силы сегодня вытянули. Импульсивные коллеги, каждый со своим скромным мнением по каждому поводу, чуть до пресловутого плескания апельсиновым соком в лицо не дошли – и у него на разбитую сонную голову никаких сил не было беспорядки улаживать. Казалось, если влезет и сам заговорит, то весь регламент, коструктив и банальный этикет полетят, следом за скомканным листом из ежедневника, в мусор. А вот просто Алексей зубасто улыбнулся. Дебаты у него, видите ли, удались. 

– Всех уволю и переназначу, – беззлобно пригрозил Паша. Реальная процедура была несколько сложнее: вряд ли получилось убедительно.

– Дайте нам шанс хотя бы до конца года. Подвезти вас?

Может быть, стоило послушаться Бестужева и действительно начать по ночам спать, а не работать. Может быть, ему примерно в полдень через стекло и жалюзи голову напекло – московское солнышко, не в пример питерскому, на такое было вполне способно. А может, у Паши просто галлюцинации начались? Самый серьезный, спокойный и собранный из всех его серьезных (не совсем), спокойных (не всегда) и собранных (скорее профессиональных) министров ему улыбался – и разговаривал в тоне, похожем на буднично-шутливый. 

Паша хотел что-то сказать, даже рот открыл, но не успел: подъехал заказанный автомобиль. Свернул к бордюру и остановился практически ровно напротив – Паша бросил короткий взгляд в сторону дороги, развел руками:

– В другой раз, или это штучная акция?

– В другой раз.

Юшневский вежливо кивнул, перехватывая ключи. Паша постоял еще на месте, почувствовал себя вдруг по-страшному – как давно не было – не в своей тарелке: а ведь наивно казалось, что после года кампании, много чем изумившего их всех, вполне бывалых, едва ли такое произойдет снова. Уж точно не в привычной будничной обстановке. Уж точно не так. 

Что еще хуже – не в своей тарелке чувствовал себя, кажется, только он. 

– До свидания, – Паша протянул руку. Рукопожатие получилось крепкое, доброжелательное, продлилось не меньше и не больше положенного. Желание покурить сменилось желанием отругать себя за рассеянность. Нелепый бесконечный день, видимо, не мог увенчаться еще нелепее.

– До свидания.

Распрощавшись и расходясь к машинам, они думали, наверное, каждый о работе: о чем еще им было, в конце концов, думать? Паша вслед, разумеется, не смотрел – он эту стадию, спасибо большое, перерос давно. Даже если очень хотелось.

Chapter Text

Миша сидел на кровати, вытянув ноги и устроив на коленках ноутбук, и щелкал туда-обратно стрелочками между двумя совершенно одинаковыми фотографиями.

– Все-таки первую, – сказал он наконец, решительно занеся палец над «делитом». – Пакет замазать можно. Или вторую? Нет, давай первую. Точно первую?

Повисла недолгая тишина. В Мише была треть бутылки вина, выпитая в одиночестве, еще половинка трети из той, которую они разделили на двоих, сыр, багет и неприлично много радости для одного человека. Потому что слева – самым невероятным образом! – вытянувшись прямо в джинсах на его чистой, еще не расправленной кровати, сидел чуть-чуть помятый перелетом, но такой же довольный жизнью Сережа. Вина в нем было меньше, а вот радости – столько же.

 

Миша прилетел утром. Поспал в самолете, проснулся ближе к посадке в великолепном настроении, что было крайне подозрительно и само по себе вызывало массу вопросов: он точно помнил, что засыпал в неудобной позе, а вокруг были крошки от бутербродов. Назвать то, что подавалось, бейглами, сэндвичами, смербродами или каким бы то ни было другим словом, достойным быть указанным в меню приличного заведения, значило бы оскорбить и здравый смысл, и здравый вкус. 

Город вообще не поменялся с мишиного прошлого визита. Поменялась только мишина цель – в прошлый раз он приезжал с конкретной установкой драматично лежать на берегу Сены, пока не снизойдет вдохновение. В этот раз приехал снимать переговоры для материалов пресс-службы, как будто нельзя было позаимствовать несколько фотографий у иностранных коллег. Прослеживался некий, в общем, карьерный рост. Переговоры, кстати, были послеобеденные, но у Миши имелся весомый аргумент: Миша прилетел утром потому, что надо было подготовиться. Подготовиться – это пешком полгорода обойти, поесть в каком-нибудь сомнительном полуподвальном кафе и чуть не опоздать к началу. Тут, впрочем, главное – «чуть».

В целом снимать в полевых условиях Мише нравилось больше, чем в кабинетных, но так, в принципе, тоже годилось. Необходимый минимум удачных кадров (чтоб было, из чего выбирать, а то вдруг на каком-нибудь президент Франции, пардон муа, моргнул – за своим-то Миша следил, чтобы не скомпрометировать) был отснят достаточно быстро. Миша пощелкал еще для полноты картины службу протокола, люстры, вазы, бумажки. Потом долго страдал: выходить и хлопать дверьми в такой обстановке было как-то неудобно, и вообще Сергей, бегло с ним пересекшийся в коридоре, пообещал, что управятся быстро. Президентское «быстро» всегда растягивалось часа на три – Миша тысячу раз давал себе установку больше этому не верить.

После переговоров он еще немного поклацал затвором на то, как на Сергея клацают затворы иноземной прессы. За неформальным ужином с куда большим удовольствием сделал несколько кадров для личного архива – или инстаграмчика – двух любимых дураков, за чьи отношения исторически переживал больше, чем за свои. 

Своих у Миши как бы не водилось. То есть, правильнее было бы сказать, в отношении отношений у Миши сложилась весьма неоднозначная ситуация. У Миши был Сережа и в то же время не было Сережи. Этакий Сережа Шредингера. Они, конечно, проводили кучу времени вместе, Миша у него практически жил, в процессе бедную сережину гостиную втихую переделывая под домашнюю студию. Отношений с кем-либо посторонним не имели оба. Симпатию также оба испытывали. Галочка напротив обязательного условия «ночевали вместе в обезьяннике» была в наличии – и даже не одна. Несколько долгих прекрасных лет Миша этой странной стабильностью ужасно гордился на фоне мыльной оперы, которую талантливо разыгрывали уважаемые господа по ту сторону ресторанного столика. Чуть иначе все стало восприниматься, когда уважаемые господа угомонились, поговорили (читай – переспали) и пали жертвами прочного счастливого брака, зарегистрированного на офисной кухне. Теперь, глядя нескончаемый конфетно-букетный сквозь объектив, Миша все еще умилялся (правда, они были из тех редких парочек, от которых даже не тошнило в силу фантастической визуальной гармоничности), но… Короче говоря, внезапно пришло понимание, что стабильность – признак мастерства только в ряде строго оговоренных случаев. Они вот с Сережей проявляли мастерство в избегании ответственных решений. 

Скромно поужинав за счет главы государства, Миша по доброте душевной сделал им еще пару снимков на вечерней парижской улице. Рылеев, хитрец такой, в жены декабриста особо не метил и со скучных командировок на Сахалин и в Арктику обычно сливался, зато как в Рим или в Париж – это всегда пожалуйста. Это он готов был разгуливать по городу в красивом пальто и рассуждать о том, почему в просвещенном абсолютизме главное все-таки, что он абсолютизм, а не то, что просвещенный. Пальто ему (даже условно белое) очень шло, а Миша смотрел и радовался, что к власти они решили привести этого Сергея, а не другого, и ему не пришлось с болью в сердце переодеваться из любимой столетней куртки. То, как естественно собственный образ вписался в концепцию несостоявшегося президента Муравьева, из мишиной логической цепочки вообще не выбивалось и никакого диссонанса не порождало.

После Миша спровадил их высыпаться перед последующим ранним подъемом, а себя – обратно в гостиницу. Настроения шататься по вечернему Парижу почему-то не было, вообще хотелось в Питер или выпить, или тоже поспать, или все из перечисленного в любом порядке. В итоге Миша поступил самым мудрым образом, каким мог поступить одинокий человек в городе любви: купил бутылку вина, кусок сыра и багет. Сыр был, кстати, хороший. Как раз из тех сортов, что недавно еще вывозились на Родину тайком и в народе по-прежнему ностальгически назывались «санкционочка».

 

Сережа объявился на пороге мишиного номера совершенно внезапно, с одним рюкзаком на плече, в пиджаке, с которого даже не отстегнул бейджик. Объявился и сказал: «Я свалил пораньше. Случайно поймал билеты. Трубецкой сказал мне, что я охренел названивать по такому поводу, но я вытряс из них название отеля». Миша ничего не понял. Решил, что он либо спит, либо глючит, и что оба варианта вполне себе приемлемы, если в них есть Сережа. У Миши вообще никаких проблем не было с тем, чтобы принимать как должное нелогичные ситуации. Он только спросил:

– Как прошло?

– Лучше не бывает, – устало улыбнулся Сережа, скидывая пиджак на комод. – ЕСПЧ изволил ответить на наши обращения годичной давности.

Рабочую часть съемки Миша успел разобрать сам. Романтичную теперь разбирали вместе, по-идиотски веселясь с лиц жующих французов на фоне – Сережа каким-то образом умудрялся находить смешные лица на размытых фонах, тыкать в них пальцем, заляпывая экран рабочего ноутбука, и на него при этом совершенно не хотелось возмущаться. Вина убавлялось, багета и сыра тоже, за окном было темно и максимально парижно.

– Миш, – сказал вдруг Сережа серьезным, почти деловым тоном. – А у нас с тобой такие когда будут?

Миша не понял. Похлопал на него глазами, собрал в кучу разбегающиеся от вина мозговые клетки, но вопрос так и не обработал. 

Сережа переключился обратно на полную расслабленность и добродушно вздохнул. Аккуратно забрал с мишиных коленей ноутбук и отставил в сторону. На месте ноутбука устроил свои замечательные теплые руки и пристально посмотрел Мише в глаза. Потом сказал:

– Знаешь то чувство, когда ты договариваешься с собой, что если что-то произойдет так и так, то ты обязательно.. ну, что-нибудь? Сделаешь, в смысле.

– Типа, если не уволят до конца месяца, то сбреешь висок? – Миша нервно сглотнул. Сережа усмехнулся, но кивнул:

– Да, типа, что если не уволят до конца месяца, сбреешь висок. Придумываешь сначала кучу отговорок, чтобы не делать то, что давно пора, а потом… – он помолчал секунд пять. Глубоко вздохнул и продолжил: – Потом в один день приходит ответ из ЕСПЧ, Бенкендорф звонит тебе извиниться за прошлогодний инцидент, а Пестель говорит, что первый раз за пять лет идет на нормальное свидание, и, понимаешь, тебе приходится срочно брать билеты в другую страну, потому что если это не пендель от вселенной, то я не знаю, что это. А вселенную лучше не бесить.

В сережиных словах определенно была логика. И некая доля фатализма в них тоже была. Но еще больше в них было решимости преодолеть наконец необъяснимый страх перемен – даже когда ни в чем другом ты перемен не боишься. Даже когда точно знаешь, что они к лучшему. Пока Миша переваривал услышанное и пытался вписать это в свою картину мира, Сережа пришел, видимо, к общеизвестному философскому выводу, что о не сделанном жалеть приходится куда чаще, чем о сделанном, и с ним, в общем, сложно было не согласиться.

Chapter Text

Слова прощания отзвучали минут сорок назад. Отъехал чужой президентский автомобиль, негромко прошуршав колесами; облегченно выдохнули все причастные к организации. Расползлись по разным углам – кто-то засобирался домой, кто-то побрел заторможенно работать дальше. Неизвестно, сколько месяцев требовалось, чтобы привыкнуть, реально ли было привыкнуть вообще: счастье внутри стучало, бурлило и подрагивало, радость удавшегося и свершившегося затапливала каждый раз, когда удавалось и свершалось, и контролировать её Сережа по-прежнему умел с трудом. Когда исчезали камеры и микрофоны, вовсе переставал пытаться и широкими ускоренными шагами, чуть не бегом, пересекал длинный коридор до двери в маленький кабинет, отведенный под частную приемную: столик, диван, два кресла, плазма на стене. Книжный шкаф. Расправленные шторы свисали тяжелыми полотнами, прикрывая большие окна на две трети. 

– Смотрел?

– Смотрел.

– Я был хорош?

– Ты был хорош.

Кондратий встал ему навстречу, стоило только переступить порог и захлопнуть за собой дверь; бросил в кресле разблокированный планшет, подошел вплотную – точно носами новеньких кожаных туфель, прямо под костюм, напротив осточертевших за день почти таких же. Задумчиво расправил несуществующую складку на лацкане:

– Но в визовом вопросе можно и потверже, – царапнул ногтем пустую петлицу. – Как будто не знаешь, с кем общаешься.

Сережа изумленно приподнял брови. Синхронно дернулся в недоверчивой ухмылке уголок рта, сам собой вырвался смешок. 

– Они и так на все согласились. 

– А могли не согласиться, – пожал плечами Кондратий, ловко развязывая темно-красный узел. Проще было расслабить и снять через голову, но в жесте заключалась определенная традиция, рушить которую не хотелось. – Ты всех по себе меряешь. 

В приемной стоял полумрак, окутанный почти полной тишиной. Несмотря на выборку слов, разговор был далек от реального спора по существу: руки сами собой распахнули мягкий пиджак в бледную клетку, обхватили за пояс; белая футболка прилегала вплотную и на ощупь казалась – одновременно – совсем тонким, но непреодолимым барьером. Сережа подтащил его к себе, ткнулся носом под ухо:

– Все заслуживают шанса на цивилизованные переговоры.

Кондратий фыркнул, но голову набок склонил и за шею обнял. Возразил больше из принципа, чем из искреннего желания возразить:

– Не все понимают, что такое цивилизованные переговоры. Ты… переоцениваешь, – замолчал, чтобы не сорить почем зря нецензурщиной, когда пол уплыл из-под ног, – наших соседей. 

Спорить с ним по пустякам было весело, почти никогда не утомительно, иногда – невыносимо не в тему. Как теперь. Он это прекрасно знал и без зазрения совести пользовался. 

– Вернемся к положению о том, что я был хорош?

Так просто, разумеется, с Рылеевым никогда. Ничего. Не решалось.


Решилось в итоге просто до безобразия, и Рылеев был непричастен: незапланированным десятичасовым перелетом. Белый борт, три полосы, красиво выведенная аббревиатура. Без лишнего повода Сережа не пользовался. Повод, к сожалению, представился. 

По большому счету то, во что превратилась его жизнь, уже который месяц казалось сном: сумасшедшим, иногда утомительным, непредсказуемым, но красивым и захватывающим сном. Обложка, лицевая сторона, обращенная к стране и миру, блестела глянцем и переливалась заголовками об успешно подписанных соглашениях, дипломатических успехах и запланированных реформах. Безумная изнанка была насквозь прошита часовыми поясами, жаркими спорами и дозированными дедлайнами. Сейчас – первый раз за все время от бесконечного сна резко захотелось проснуться. Оказаться снова в тех временах, когда их самой большой проблемой было обойти блокировку очередного ресурса или добиться согласования шествия в центре города. 

Нечеловеческие стрессы и возросшая ответственность заставляли иначе смотреть на многое из привычного. В том, что с официальной точки зрения за Кондратием не причиталось никаких должностных обязанностей, был еще один вполне конкретный плюс: в такие моменты он самоотверженно откладывал в сторону недочитанные книжки и давал молча уткнуться лбом в неудобное (самое удобное на свете) плечо. 

Так что плечо под головой было. И было, кому пересказать, перескакивая с фактов на преждевременные предположения, шквалом обрушившиеся новости. Кондратий слушал молча, не перебивая, комментировал только постоянно меняющимся выражениями лица: никакой конкретной программы действий сейчас все равно даже сам Паша предложить бы не смог. Сережа пытался составить свою. С переменным, честно говоря, успехом.

Он вообще не ожидал, что в его великолепно завершающийся вечер кто-то или что-то вмешается. Уж точно – что вмешается Оболенский, в смысле, что Оболенский влетит в него в коридоре, дезориентированный в пространстве и побелевший, утащит куда-то за собой, будет размахивать руками и просить лично переговорить с Вашингтоном. Нечто неприятно напоминающее интуицию зашевелилось сразу. Волнение липким комком встряло поперек горла чуть позже. 

Комментарий был дан по дороге в аэропорт. Текстом пусть публикуют прямо сейчас, напишут, что вылетел сразу, как узнал. Это правда. С видеообращением – оттуда. Опять из-за разницы во времени всё съедет… Додумки поползут. Сенсация. Хуже, Целый скандал. Наташа с Женей будут разбираться. Работа у них такая, и вообще – он же не авторитарный диктатор, не развалится здесь все в его внеплановое отсутсвие. Варианта остаться и ограничиться – как там сейчас принято? – звонком по видеосвязи даже не стояло. И пусть теперь с ним объясняются лично. Правильно ли это политически – отдельный вопрос. По-человечески правильно точно. Успокоиться – нет, успокоиться Сережа не мог. 

Кондратий предлагал выпить. «Долго лететь, сто раз выветрится. Вискарика на два пальца. Хоть поспишь. М?» Вразумительного ответа не добился. Со временем у него оформилась и отточилась почти до совершенства замечательная черта – умение тонко различать ситуации, где можно шутить, докапываться и спорить, а где надо просто замолчать и ждать. Не сказать, что всё держалось именно на ней, но… Страшно подумать, если бы. Сережа предпочитал не думать.


Паша выглядел, мягко говоря, не очень. В смысле – вообще не как Паша. И лицо у него было какое-то… зеленое. Нормальное, спокойное лицо, без следов боли или паники, просто… зеленое. Сереже совершенно не хотелось на него смотреть. О пашин живой взгляд разбивались все представления о правильном функционировании мира. Паша не должен выглядеть так. Паша не должен быть здесь. Какими дураками они были, искренне веря, что дальше действительно будет только лучше, какими идиотами они – казалось бы, взрослые, неглупые, рационально мыслящие люди, какими детьми-идеалистами они были. Закалки не хватило. Хотелось убежать. 

– То есть, хочешь сказать, – просипел Паша, натянуто улыбаясь, – что Бестужев узнает из новостей? Тебе конец…

Было видно, что смеяться ему тяжело, а показывать, что тяжело, еще тяжелее. Сережа погладил его по выглядывающему из-под одеяла плечу: лежи, не дергайся, потом выскажешь все, что ты об этом думаешь. Бестужев его в самом деле убьет. Или скорее так – Бестужев будет осыпать проклятиями, а убьет Муравьев. Тихо и безболезненно, и хладный труп его никто не найдет.

Больничные двери здесь не скрипели, но шестым чувством Сережа уловил, что в палате стало на одного человека больше. В том, чтобы обернуться, не было необходимости.

– Ну и журналисты у них, – хмыкнул Кондратий, притворяя дверь. Подошел ближе и замер напротив кровати, сплетя руки крестом. Нервозность выдавали больше дергающиеся пальцы, чем странные позвякивающие нотки в голосе. – Хуже наших. Я думал, сожрут. 

Он тоже вцепился в Пашу сканирующим взглядом. И тоже ничего – исключительно из чувства такта – не стал говорить. Как будто кроме них не было желающих порасспрашивать. Как будто не придется потом в любом случае это обсуждать и раскладывать событийную логическую цепочку на отдельные мелкие подпункты. По лицу пашиному было видно: он страшно хотел спросить, какого черта они тут забыли. И тронут был – до глубины души.

– Это моя работа, – отмахнулся Сережа. На всякий случай: будет еще переживать, что ради него подвинули важные государственные дела. Важного ничего двигать не пришлось, но дело было даже не в этом, а в том, что Сережа бескомпромиссно считал именно такие дела – самыми важными. Всплывали старые неразрешенные вопросы. Вечные темы вроде соотношения системы и личности и места личности в системе. В чем все-таки главное обязательство главы государства по отношению к собственному народу?

Паша утонул головой в подушке. Современное оборудование, стерильная чистота и относительный уют не перебивали, к сожалению, одинаковый для всех уголков мира запах лекарств и спирта. Сережа встал со стула, оправил пиджак:

– Сколько у нас?

– Минут пятнадцать. Потом начнут ломиться. Я обещал отдать тебя на растерзание. – Кондратий влез в планшет, как будто сверялся с чем-то. На самом деле – время смотрел, скорее всего. Московское время. Никогда не переставлял – в любой точке земного шара знать, что происходит дома. Сентиментальная привычка. – Г-н Адамс ждет в ближайшее время. Но новый кумир американских подростков все равно ты. Или, может, он, я не знаю.

Паша хмыкнул: вроде как, в сон начал проваливаться, а про себя любимого услышал все равно. Утешение, конечно, так себе, но всё же лучше, чем ничего. Жаль только, что мероприятие из-за него пришлось прервать.

Chapter Text

– И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет.
– Гм… Да ведь других нет.
– Вот никаких и не читайте.

М. Булгаков



…Mr. Prime Minister! Mr. Prime Minister, could you please comment on… Just a question, Mr. Pestel, if you don’t mind… Bill Johnson, CNN. My question would be… Welcome to the United States, Mr. Prime Minister! It’s a pleasure to have you here…

Спустившись с трапа, Паша остановился, расправил плечи, приветственно помахал рукой во все объективы. Слева направо они образовывали неровную дугу, местами в два-три ряда. Умное лицо озарилось абсолютной уверенностью в себе и нескрываемой гордостью за страну, представлять которую он прибыл. Гордость эта читалась не между строк, а вполне себе прямым текстом. Прослеживалась в каждом жесте, шаге и слове. Паша говорил мало, но ярко и метко. Шел по нагретому покрытию аэродрома чужой столицы так, что никакие ленточные ограничители не были нужны – встречающие почтительно расступались сами. На развернувшуюся сцену сложно было смотреть без слез, но не от стыда: оттого, что стыдно наконец-то не было.

Пестрая группа, состоящая полностью из костюмов, сумок, камер и голосов, устремилась сквозь здание аэропорта мимо стойки контроля для дипломатов и вывалилась на улицу с противоположенной стороны прямо к плохо сдерживаемой переносными заграждениями толпе. Многие держали плакаты, кто-то развернул здоровый триколор – кривовато, но с любовью сшитый вместе с таким же огромным звездно-полосатым. Пашу, казалось, пафосная встреча совсем не смутила. Он даже успел свернуть к встречающим, поднять руку над забором и собрать пресловутые хай-файв от счастливчиков в первом ряду. Метров через сто пятьдесят живой коридор логически завершался подогнанным автомобилем. Перед Пашей открыли дверь, он еще раз всем помахал на прощание, прокричал – без задней мысли по-русски – слова благодарности за теплый прием и скрылся в салоне.

 

Сережа нажал на паузу.

– Мы смотрим это четвертый раз. Ничего нового тут не появится. 

Складки на лбу, признак хмурой задумчивости, придавали ему лишних лет пять возраста. А может, возраста придавала работа на перешедшем по наследству посту председателя. Трубецкой партбилет, понятное дело, не сдал, но сулившие лишнюю мороку полномочия на чужие плечи переложил с радостью.

Кстати. Трубецкой.

– Я убью Трубецкого, – агрессивно шипел Миша с периодичностью в несколько секунд. – Вот же говнюк! Он мог хотя бы позвонить. Хотя бы смсочку написать! Два слова черкнуть! Все-таки власть портит людей.

Мишино возмущение напоминало чем-то детсадовскую стратегию «я с тобой больше не дружу». Физически те, кому была адресована страшная угроза, находились слишком далеко, чтобы её услышать, но это не мешало ему продолжать праведно возмущаться, время от времени предлагая разной степени радикальности способы решить проблему – от импичмента до народного бунта. Потом первая реакция на стрессовую ситуацию схлынула, и Миша сказал совершенно серьезно:

– Поверить не могу. Мне просто не верится. Это как будто не с нами происходит. А можешь… – он в нерешительности протянул руку к ноутбуку – так и застыл, занеся пальцы над впалым прямоугольником тачпэда. – Мне там показалось… На минуту назад отмотай.

– Миш.

– Там был такой тип сомнительный, который лез через забор…

– Миш.

– Рожа у него бандитская…

– Миша. – На плечо легла Сережина ладонь – непомерно тяжелая. Она совершенно точно еще вчера такой не была. Подействовало – Миша заткнулся. – Я все понимаю. Но. 

Свободной рукой Сережа перещелкнул вкладки. Снова вывелась страница с официальным сообщением и открытыми материалами следствия. Сухая последовательность. Сережа еле заметно сощурил глаза, вчитываясь в уже знакомые, без пяти минут надоевшие формулировки. 

Имеющаяся информация гласила: направлялся в сопровождении переводчика и двух журналистов своей команды в посольство Российской Федерации. Последние пятьсот метров шел пешком, что символизирует готовность к честному и открытому диалогу («Да он просто гулять любит, – раздраженно хмыкнул Миша, – сдались вы ему с вашим диалогом»). У самых ворот во двор был ранен двумя выстрелами, пришедшимися в спину над лопаткой и плечевую часть руки соответственно. Нападавший стрелял из открытой дверцы автомобиля и целился, очевидно, в голову, после чего скрылся. Г-н Пестель потерял сознание (ниже уточнение: по словам врачей, это произошло уже от удара головой об асфальт) и был сразу же доставлен в больницу. Конференция по вопросам изменения климата временно приостановлена. Далее следовала приписка, гласившая, что США выражают искренние соболезнования и приносят глубочайшие извинения допущением столь позорного инцидента на своей территории. Президент Адамс выпустил не одно, а целых два заявления с обещанием найти виновных и привлечь к ответственности и инициировал встречу с незамедлительно прибывшим в Вашингтон г-ном Трубецким.  

– Так и в совпадения поверишь, – убито пробурчал Сережа.

– М?

– Ну. Найдут и посадят исполнителей. Ты же понимаешь. Если это…

У Миши резко вспыхнули щеки – можно было бы предположить то, что называется испанским стыдом, но с большей вероятностью причиной была злость.

– Ты сам веришь в этот бред? Отличное, Сереж, великолепное начало сотрудничества, мы так хотим наладить с ними отношения, что при первом удобном случае грохнем их премьера. А президента пригласим в Белый дом и будем извиняться. Не говори ерунды.

Строить предположения отсюда, имея в распоряжении только новостные данные, было как минимум непродуктивно. Тем не менее, последний час они занимались именно этим, чередуя эмоциональные выплески с неожиданно трезвыми попытками разложить по полочкам. Все это – только потому, что осознание еще не пришло: как только свалится всем грузом необратимости произошедшего, сил останется хорошо если на слезы. 

Чуть-чуть помолчали. Миша сполз на край стула, чтобы обнять Сережу за пояс и устроить подбородок на плече, и с долей сомнения предложил:

– Может, новости посмотрим? Нормальные новости, а не…

Сережа не стал уточнять – не дурак, понял – и кликнул «Евроньюс». В последующие пятнадцать минут они услышали очередную порцию соболезнований, сожаления о срыве конференции, сообщения о землетрясении в Японии, протестах в Венесуэлле и предотвращенном теракте в Тель-Авиве, а под занавес имели возможность очароваться недавно появившимися на свет кенгурятами из зоопарка где-то в Новой Зеландии. 

 

Стояла солнечная безветренная погода. К сожалению, на нее едва ли обращаешь внимание, когда все у тебя на глазах катится под откос. Мишина компания оставалась единственным фактором, который не пытался Сережу добить здесь и сейчас. Это не мешало, правда, адресовать ему добродушные упреки:

– Ты зачем Поле рассказал про глобальное потепление?

– Я не рассказывал, – защищался Миша. – Поля взрослый мальчик, он сам все нашел и прочитал!

– Он прочитал после твоих шуточек. И вот чем все закончилось. 

Сережа пытался урезонить, Миша непреклонно стоял на своем, и объективно Сережины претензии по большей части не имели под собой оснований. Такая вот коварная штука – желание переложить ответственность на других.

– Зато от Александра Христофоровича польза. Поворчит немного, но поможет. Это он почему раньше злой был…

Сережа подумал, что такая у него судьба – за всеми по очереди приезжать в отделение и вызволять под личную ответственность. Миша, отдать должное, свою творческую деятельность перенес полностью в законное поле. Кто же знал, что Поля…

Ничто, честное слово, не предвещало беды. Сначала Ипполит предложил поставить у них в политбюро ящики под макулатуру, и все порадовались: в самом деле, как им, взрослым дядям и тетям, такая простая мысль в голову не пришла? Сережа должен был напрячься чуть позже: первый тревожный звоночек прозвенел, когда при попытке выбросить стеклянную бутылку его поймали за руку и тихим, но крайне недобрым тоном сказали: «Не смей». Потом появились посты про погибающую планету. Ссылки на фонды, собирающие деньги на восстановление лесов Сибири и Амазонки. Петиции в поддержку приютов для животных. Веганские рецепты. Адреса секонд-хендов. Он понял, что был отвратительным старшим братом, только увидев Полю в толстовке с эмблемами целей устойчивого развития – и тремя зелеными стрелками в углу. Сережа наконец соотнес факты, но было уже поздно.

– Только попробуй еще раз такое выкинуть, – шипел он теперь, таща Ипполита за шкирку на выход. Миша ждал на улице, и Сережа искренне надеялся на то, что вдвоем они смогут перевесить авторитетом. – Сжигаться он вздумал. Еще и скафандр где-то взял…

– Это огнеупорная куртка. Все безопасно, – уязвленно пропищал Ипполит, не предпринимая, однако, никаких попыток вырваться. – Ты не понимаешь! Это символизм! Легкие планеты в опасности. И пока министры таскаются по конференциям, растрачивая деньги на организацию и перелеты, которые, кстати, загрязняют воздух, но я не об этом, так вот, пока министры…

Сережу как кипятком облило на этих словах – он резко замер, перестав пытаться отчитать Полю за безмозглый необоснованный максимализм. Как известно, смысла нет в том, чтобы бегать от доподлинно важного – найдет все равно. Перемолотит тебя, как мясорубка, и не подавится.

– Не будет конференции, Поль. – Сережа вытолкнул его на улицу – на крыльцо к дожидающемуся Мише. Вышел следом с опозданием в шаг. – Пришлось прервать. На Пашу было покушение.

Смотреть непосредственно на Полю после этого расхотелось совершенно, укорять его за безрассудство в целом тоже. Моменты, когда осознание наконец догоняет, всегда тяжелее моментов первоначального восприятия фактов. В плюсе здесь только те, кто в поисках ограничивается новостями о кенгурятах.

Chapter Text

Мне есть, чем платить, но я не хочу победы любой ценой.
Я никому не хочу ставить ногу на грудь.

В. Цой



«Ты бы еще завтра, – досадливо подумала Наташа, – объявил. Что ж не за час до начала-то?»

Она не озвучила, само собой, только галочку в ежедневнике поставила и кивнула: я тебя внимательно слушаю, продолжай, пожалуйста. Сергей, кажется, как раз свернул к логическому завершению:

– Я просто решил в итоге, что это будет неэтично. Долго сомневался, да, вроде, мы без официоза, тяжелое для нас всех время, обстоятельства такие, все дела, но… Короче, ты понимаешь. Извини, что все в последний момент.

При прочих равных у него все-таки была обаятельнейшая усталая улыбка, способная без проблем растопить любое сердце. Наташа, собственно, и не злилась: ей досаждала не столько привычка в последний момент перекраивать планы, сколько собственные непроизвольные попытки представить нескончаемый мыслительный процесс в светлой президентской голове. Ну, фигурально светлой. Интересно, он хоть когда-нибудь думать перестает? Или у них там любовный многоугольник – Сережа, Кондраша и Ссережины мысли о судьбах России? Это все она тоже, конечно же, оставила при себе. 

– Не проблема. Ресурсы спокойно позволяют, все сделаем, это вообще не твоя забота. – Наташа непрофессионально подумала, что устала, вообще-то, и хочет спать. Белый кабинетный свет резал глаза, зевок пришлось из соображений приличия подавить. – Давай лучше обговорим, как мне завтра это преподнести. Объясни, пожалуйста, нормально, какая наша позиция? Мы предельно доброжелательны, сухо нейтральны или… 

На этом она сделала неопределенный жест рукой, не подобрав так сразу нужного слова: не скажешь ведь «агрессивны» или «враждебны». Этикет. Протокол. Дипломатические эвфемизмы. Сергей уперся локтями в стол, сцепив пальцы в замок, и с минуту напряженно молчал, нехорошо нахмурившись. Потом вдруг расцепил пальцы, уронил руки на столешницу раскрытыми ладонями вниз. Сам откинулся на спинку стула, глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

– Значит, смотри… Предполагаю, что г-н Адамс всерьез на что-то надеется, но мне в любом случае придется его разочаровать. Мы в это не полезем, и точка. Я об этом уже говорил. Встреча, по большому счету, для галочки. Прекрасно они все понимают. Единственное что… – Прервавшись снова, Сергей стал стучать пальцами по деревянному подлокотнику, иногда задевая ногтями полированную поверхность. Не металл по стеклу, но тоже мало приятного. Захотелось скривиться. – Он упоминал некие «железные аргументы». И если это связано с Пашей… Я имею в виду, если он завтра выложит мне реальные факты. Я не знаю, Наташ. Мне придется. Но это несправедливо высокая цена. И это, разумеется, ни в коем случае не должно попасть в СМИ.

Наташа была не дура и сама прекрасно все понимала. 


Всем любителям забивать себе голову переживаниями даже о том, что уже решено, знакома тишина. Тишина – это когда кажется, что тебя на части разорвет от внутреннего перенапряжения, если немедленно не заговорить словами через рот. А говорить страшно. И слова эти самые или не находятся, или находятся, но застревают рыбной костью поперек горла. Тишина в комнате висела такая, что продлись она еще хотя бы секунд тридцать, и точно стал бы слышен скрип шестеренок, приводящих в движение перегруженную систему нейронных связей.

– Ну вот ты как считаешь. Только честно, – вздохнул наконец Сергей, даже не повернув головы, как будто обращался к потолку. – Я это не зря?

Смотреть вправо было необязательно, чтобы знать, что сна у Кондратия ни в одном глазу. Рылеев лежал, отдать должное, смирно и тихо, только ногу на него закинул и, должно быть, всю щеку изнутри искусал в ожидании, потому как переспросил тут же, словно до этого они вели полноценный диалог:

– Ты про английский?

– Я про все. Про английский тоже. Но больше в целом. – Сергей вздохнул снова. – Понимаешь, я не хочу, чтобы мы туда лезли непонятно за что. Как будто мало Ближнего Востока. Мне и так за чужие амбиции… Да что там вымаливать. Не вымолить. Перед нацией. 

– Не зря. – Кондратий подполз еще ближе, закинул в дополнение к ноге теплую тонкую руку. Воткнулся подбородком в плечо. – Это как минимум вне полномочий президента другой страны.

– У меня комплекс героя. Я не хочу, чтобы гибли мои граждане.

Сергей больше угадал, чем почувствовал, что ультимативно звякнувший тон вызвал у Кондратия улыбку:

– Ты хороший президент. 

– Я не хочу, чтобы гибли мои граждане, – повторил он серьезно. Повернул все-таки голову: Кондратий выглядел почти расслабленно, но глаза выдавали такое же суетное движение мысли.

– Всегда есть миротворцы.

– И там тоже – наши граждане.

– Это их выбор. Это достойно. И законно. Если придется защищать мирных протестующих, то… Они ведь как мы. Почти как мы. Если бы в России, не дай бог… Международное право это допускает. Тебе бы не было жаль – нас?

Он умел ставить вопросы ребром – требующие бескомпромиссно честных ответов. Перед такими вопросами дипломатическое искусство бессильно, и Сергей вздохнул, очевидное бессилие признавая сразу. Накрыл его руку своей, погладил пальцы, обвел косточку запястья, поймал расслабленную кисть в плотное кольцо собственной ладони. Поднес к губам.

– Всех можно убедить. Со всеми можно разговаривать. – Поцеловал костяшки: каждую по очереди. – Я всегда был против насильственного разрешения для России. Потому что его не существует. Дальше только горе. Нищета. Сломанные судьбы. 

Кондратий хотел сказать что-то еще, но промолчал. У него странно переменился взгляд, словно в очевидной истине он уловил нечто для себя неожиданно новое. Сережа испытал странную вину за свои слова, хоть и сказал, ни много ни мало, то, что думает. Потому и добавил шепотом, словно извиняясь:

– Это уже неважно. Мы справились и так. С нами ничего не случится.

Проклятая тишина со звоном раскололась вдребезги, наконец-то давая вдохнуть полной грудью.

– Да, – так же тихо отозвался Кондратий. – Ты прав. Не случится.

 

Сорок пятый президент США Джон Куинси Адамс прибыл в Москву с супругой Луизой Катрин Адамс рано утром. Сделал селфи в аэропорту, пообщался с прессой и всего за пару часов превратил свой визит в самую обсуждаемую тему дня. Все это было, конечно, замечательно: голливудские улыбки, громадный кортеж, встреча без галстуков; накрыли на стол в малой столовой официальной резиденции – белые тарелки, стеклянные чашки, столовое серебро, варенье и блинчики, завтрак в русском стиле. 

Сергей посмотрелся в зеркало, влез пятерней в уложенные стилистом волосы, поочередно нахмурился и улыбнулся. По правую руку ныл упакованный в новый костюм Кондратий. 

– Почему с женой твоего Адамса не может поболтать кто-нибудь другой?

– У вас равный статус, – хмыкнул Сергей, с трудом подавив смешок. Когда стало известно, что президент прибудет в сопровождении первой леди, и встал вопрос о том, чем ее во время беседы развлекать, идея свалить эту задачу на плечи Рылеева пришла Наташе. В восторг пришли абсолютно все. Кроме самого Рылеева. – А что тебе не нравится? Ты же хотел послужить на пользу Родине. Родина тебя не забудет.

Кондратий подарил ему испепеляющий взгляд и процедил, едва не скрипя зубами:

– Я не это имел в виду! Эта шутка зашла слишком, блин, далеко, Сереж. Три часа разговоров о погоде, собаках и благотворительности! У тебя души нет.

Сергей невесело подумал, что лучше три часа говорить о погоде, собаках и благотворительности, чем пытаться донести до иностранного лидера, почему военная поддержка латиноамериканской оппозиции мало чем тебе интересна.

В дневных новостях ему выделили первый сюжет и даже превысили, кажется, стандартный временной регламент. Рассказали о резонансе, который уже успело вызвать самое гуманное и практичное, казалось бы, решение. С тяжелым сердцем Сергея подумал, просматривая выборку откликов в СМИ и социальных сетях, что сформировавшийся менталитет с укоренившимся представлением, будто бы сфера интересов России охватывает половину земного шара, не то за день или за год – за десять лет не факт, что переломишь. 

«…Заявил, что Россия не будет вмешиваться в назревающий вооруженный конфликт в Венесуэле. Ранее сегодня президент встретился с главой Соединенных Штатов Америки. Встреча состоялась в доброжелательной неформальной атмосфере, однако на последующем пресс-брифинге президент отметил, что военное сотрудничество в таком формате России неинтересно, – сообщал диктор. – Пресс-секретарь президента Наталья Тевяшева добавила в официальном заявлении на сайте Кремля, что решение российской стороны «ни в коем случае не следует рассматривать как акт враждебности, так как оно продиктовано исключительно нашими национальными принципами и представлениями о должном устройстве международной жизни».

Показали фрагмент его обращения к публике сразу после визита. Наговорил он, как обычно, хорошо и много, и на цитаты речь растащили сразу же.

«У России нет национальных интересов за пределами государственных границ, и нам не нужно вмешиваться во внутренние дела другого государства, чтобы сохранить собственный авторитет. Да, я считаю режим в Венесуэле диктатурой. Но не потерплю, чтобы изменение политического строя происходило ценой крови граждан России. Должно быть, г-н Адамс подзабыл, и я его понимаю: прошло все-таки более двухсот лет. Но наши воспоминания еще свежи. Так что я позволил себе напомнить ему, что свою свободу каждый народ отвоевывает сам. И сверху ее не навязать, как бы ни хотелось».

Жаль только, что против некоторых внутренних сомнений это никогда не помогало.

Chapter Text

Я хотел побежать в больницу, чтоб с кем-нибудь там побраниться,
но как вспомнил, что у них там бывает, так, знаете, и не пошел.
И теперь хвораю дома.

М. Зощенко

Хотелось домой. Невыносимо, до снедающей тоски хотелось домой. Прочь от больничных окон, от просторного двора, от улыбающихся американцев, от еды здешней – обычной, кстати, нормальной еды, не африканские жуки и ладно – прочь. И от английского с преувеличенно округлой «р» тоже. К своим. И все тут.

Паша оказался отвратительным пациентом. Нет, в первые дни он исправно глотал таблетки, не вырывался из-под капельниц и много спал, беседовал с вежливым, как в кино, офицером полиции, беседовал с представителем ФБР, иногда беседовал с журналистами. Беседовал, как только пошел на поправку, по видеосвязи с внезапно оставшимися без председателя членами российского правительства. Вот тут-то и началось. Уважаемые дамы и господа министры в его отсутствие окончательно отбились от рук и являли собой теперь неуправляемое вечно галдящее олицетворение хаоса. Паша на правах начальства выключал им микрофоны, когда уставал говорить – слушал молча и строчил развернутые комментарии, все больше укрепляясь в понимании, что дальше так продолжаться не может. Будучи человеком здравомыслящим и обладающим логическим складом ума, Паша быстро сделал вывод, что его заточение грозит растянуться на неопределенный срок. А следом – еще один: чтобы срок сократить, нужно во что бы то ни стало надоесть надзирателям. Тогда-то его со всеми почестями и депортируют в Россию-матушку на красивом белобоком джете

Сказано – сделано: после того, как они с успехом довели до белого каления прежнюю российскую власть, выбесить вышколенный персонал первоклассной больнички в Вашингтоне не составило труда. До этого примерно соблюдавший постельный режим мистер Пестель неожиданно начал шататься по коридорам, причем в неположенное время, и несколько раз пытался даже выскользнуть мимо охраны на улицу – тоже в неположенное время. Стал вдруг отказываться от местной еды, требуя винегрета, селедки под шубой и бутербродов с красной икрой. В первых двух пунктах ему отказали (у врача чуть припадок не случился, когда мистер Пестель с гаденькой улыбочкой описал состав), красную икру принесли, но и ее раскапризничавшийся пациент есть отказался. Почему – никто не понял. Кульминацией стали трудности перевода шуточек из русскоязычного интернет-пространства: приобщаться к массовой культуре братского (теперь) народа почему-то никто не захотел. И когда в очередной раз мистер Пестель издалека завел разговор о выписке, отговаривали его недолго, неохотно и только из соображений приличия.

 

Белый самолет и торжественная депортация действительно состоялись. Паша испытал нечто вроде дежавю, только как если бы его прилет запустили в обратной прокрутке: на борт проводила толпа вечно обрадованных чем-то американских граждан, потом аэродром, с трапа он помахал рукой напоследок, пообещав обязательно вернуться и в следующий раз провести время более продуктивно. Про себя, правда, вообще зарекся в дальные командировки улетать в ближайшее время. Пошло оно все, как говорится, известно куда, Паша будет сидеть дома, утвердит уже г-ну Арбузову план спасения речного судоходства, обсудит с г-жой Раевской программу популяризации классической музыки и балета и, была не была, пригласит г-на Юшневского к себе. На ужин. Потому что Паша был, конечно, человеком закаленным и стойким, но вежливые тонкие шутки, ремарки по существу и, кажется, целая коллекция костюмов и рубашек изрядно действовали на нервы нахождением по другую сторону земного шара.

В Москве Паша бодренько забрался в салон служебной машины, как будто у него вовсе не ехала крыша от долгого перелета и смены часового пояса, и, проигнорировав все предупредительные сигналы не до конца восстановившегося организма, распорядился:

– Ильинка, 9, будьте добры.

По дороге в основном пялился в окно. Помимо – позвонил Сереже в Питер:

– Я дома. Да. Нет. Нормально. Нет, не замерз. Нет, не устал. Да, поел. Да, поспал. Да правда поспал, Сереж! Мише привет.

«Ты можешь быть бесконечно правым, – подумал про себя, – левым или центристом, но какой в этом толк, если Муравьев все равно найдет, за что тебя отчитать». Американцы, кстати, шутку не заценили.

Автомобиль остановился напротив здания с колоннами. Паша это не сразу понял, вынырнул из своего оцепенения, только когда услышал голос водителя:

– Приехали, Павел Иванович. Ильинка, 9.

Он очнулся, наспех поблагодарил водителя и из машины вылетел так же быстро, как недавно влетел. Организм функционировал, казалось, исключительно на потребности делать, что д о лжно – и в продолжении Паша был вполне солидарен с мальтийцами.

 

Его приезд спровоцировал страшный переполох. Непостижимым образом уже через десять минут после пашиного появления в дверях содержание всех разговоров свелось, в общих чертах, к тому, что «там Павел Иванович приехал, жив-здоров, только бледненький и под глазами вооооот такие синячищи». В остальном министерство работало как часы, в коридорах было было прохладно и светло, на окнах жалюзи, на подоконниках горшки с цветами, сотрудники одеты по дресс-коду и чрезвычайно серьезны. Паша поймал в холле первого попавшегося молодого человека, который не тащил в неизвестном направлении кипу бумаг, ноутбук или коробку, и как раз собирался сформулировать цель своего визита, но его опередили:

– Рады вас видеть в строю, Павел Иванович, а вы к Алексею Петровичу, наверное? У него совещание. – Прежде, чем Паша успел среагировать, молодой человек продолжил: – Но если очень срочно, я его сейчас позову. Вы садитесь, не бегайте. Кофе вам сделать? Сейчас сделаем. Все, вот вам диван, ждите здесь, я быстро.

Кофе действительно принесли вскоре после исчезновения понятливого юноши. Паша обживал диван, уставившись на фикус в углу, и рассеянно думал о том, что именно это называется, должно быть, «навести порядок». Пытался еще продумать свою речь, но ничего толкового в голову не шло. Вопрос был, конечно, срочный. Государственной важности – и даже больше, чем государственной.

– Вам, что ли, Америка наскучила, Павел Иваныч?

Юшневский, оказывается, влез в пашино поле зрения и загородил собой фикус. Паша посмотрел наверх. С низкого дивана и на покруживающуюся голову Юшневский выглядел бесконечно длинным. Стрелки на брюках, ботинки начищенные, часы на левой руке. 

– До трясучки предсказуемо. Потом расскажу. – Паша почувствовал, как трещат от улыбки щеки. Должно быть, это выглядело или тупо, или зловеще. Пошатываясь, он встал на ноги и схватил Юшневского за правое плечо. Голова пошла кругом – общее состояние давало о себе знать. – Послушай. Это срочно. Я там… Пока валялся с ушибленной головой… Переосмыслил. И кое-что понял.

Паша выдал свою многозначительную реплику и замолк.


Совещание прошло довольно бодро, по крайней мере, для рутинного совещания. Про работу почти всегда справедливо, что рыба гниет с головы, и если с головой все в порядке, то и вопросы решаются оперативно. Правда, ни слова из сказанного Паша не воспринял, потому что перед глазами время от времени двоилось, создавая впечатление, что Юшневских два. Два идентичных Юшневских, только один от другого на полсекунды отставал. Вместе со звуком. Кажется, говорили про финансирование оборонки. Паша не был уверен.

Неважно, что решали, главное, что решили в пределах часа. Разошлись все тоже достаточно быстро, и в кабинете вскоре вообще никого не осталось, кроме них. Паша снова стал думать, как бы сказать то, что надо сказать, но интеллектуальные усилия ничем в итоге не увенчались. Отчасти потому, что Юшневский подошел со спины и положил руки ему на плечи.

– Предложение подвезти в силе.

Паша почему-то вспомнил, как еще до Америки, до всего, они ходили в Новую Третьяковку и час созерцали Кандинского. Паше все время хотелось неуместно пошутить, что «Кандинский» чем-то созвучно с «Каховский», но Ю… Леша выглядел слишком сосредоточенным, чтобы шутить. Потом долго бродили пешком по городу. Паша так ничего и не сделал. В Вашингтоне, валяясь на больничной койке и наблюдая только квадратик в окне видеоконференции, тысячу раз успел пожалеть. Сказать надо было как раз об этом – обо всем этом и совершенно о другом одновременно.

– Да, – рассеянно кивнул Паша вместо всех подходящих слов. – Было бы здорово.

И уже сидя в машине подумал о неизбежном: если Леша попросит пересказать нормально, от первого лица, что все-таки там случилось, он впервые за все это время перескажет по доброй воле – и даже не опустит, наверное, подробностей о собственных с трудом осознанных и разложенных по полочкам эмоциях. Леша не спрашивал, но в пашином дворе, вместо того чтобы с аварийкой притормозить у тротуара на пять минут, запаковался в один ряд с соседскими машинами. И это был, пожалуй, в достаточной мере хороший знак.

Chapter Text

Миша давно порывался в Москву на выходные. В идеале классический двухстоличный марш-бросок совершался совместно с Сережей, но Сережа зашивался – на него внезапно свалилась серия семинаров для молодежной фракции, с частной практикой случился полный завал, все свободное время висел на ушах Поля, во что бы то ни стало решивший учредить, зарегистрировать и продвинуть в массы новую Зеленую партию. Миша взгрустнул и собрался смещать планы на неопределенно далекое будущее. Сережа пресек:

– Не страдай фигней, – подтащил Мишу к себе, сцепив руки замком у него на пояснице. В окне за спиной очень по-питерски капало, то усиливаясь, то затихая совсем. – Езжай, наших проведаешь, Паше по башке дашь, чтобы поменьше напрягался. 

Этого оказалось достаточно, чтобы Миша снова просиял, подумав, что действительно страдает фигней, забронировал себе билеты, покидал в рюкзак в произвольном порядке немного одежды, книжку, блокнот, провода и кружку, зарядил камеру и в ближайшую пятницу собрался отчаливать. 

Со своей стороны Сережа добросовестно сопроводил его на вокзал. Невский шумел бесконечным потоком горожан и туристов, не останавливающимся, кажется, никогда. Миша – сумка с камерой на одном плече, рюкзак на вытянувшейся лямке на другом – так размахивал рукой, что один раз чуть не выкинул на проезжую часть зажатый в ней паспорт. 

– Положи в карман.

– Не хочу.

Сережа неопределенно качнул головой, вытянул руку вправо, вскользь на ходу задевая укрытые тонкой курткой плечи. 

На вокзале было немного сыро, пахло дорогой – пылью, металлом и ожиданием. От ларька на углу тянуло дешевым растворимым кофе.

За пять минут до отправления Миша полез с фирменными осьминожьими объятиями – будь его воля, так облепил бы, наверное, Сережу руками и ногами, как будто на год расстаются, а не на два дня. 

– Не скучай.

– У меня дети. – (Детьми Сережа называл партийную молодежку.) – Вытряси из Паши, кто его визави, ладно?

Мишу не нужно было просить дважды.

 

Для человека, пережившего некоторые определенные потрясения, Паша выглядел очень бодро. Обсуждать покушение не хотел, все время отшучивался, что с такой работой, как у него, не до этого. Миша и не настаивал, проигнорировав дзынькнувший было в голове тревожный звоночек.

Двенадцать скульптур, глубокомысленный мрачноватый полукруг, внешне не изменились совершенно, но воспринимались неожиданно совсем иначе, нежели раньше. Любители разводить философию на пустом месте сказали бы, что изменился сам Миша и его взгляд на явления объективной реальности. Миша в философию не пускался: кем надо быть, чтобы не понимать неизбежность личностных перемен спустя столько лет и столько событий? Просто в предыдущие поездки у него толком не было времени прийти сюда и отрефлексировать. А теперь они с Пашей уже добрых минут двадцать кругами бродили по острову – иногда перекидываясь незначительными репликами, но в основном в комфортном молчании. 

– Реакция вашего Романова это пиздец какой-то. – Паша поморщился, сунув руки в карманы. Очередной круг как раз заканчивался – за начальную точку приняли мост, увешанный свадебными замочками, с трудом удержавшись от порции неизящных шуток на тему. 

– Че это он вдруг наш, – сразу ощетинился Миша, вздернув подбородок. – Это была вынужденная мера! Просто Романов скотина неблагодарная. 

Паша многозначительно хмыкнул.

– Трубецкой, вон, считает, что никто не обязан поддерживать его решения из благодарности, потому что у нас свобода слова. А меня больше волнует, что сторонников ебанутой романовской точки зрения больше, чем хотелось бы.

Знать, что твое мерзкое мнение разделяет кто-то еще, всегда приятно. Вдвойне приятно, когда твое мерзкое мнение разделяет Паша Пестель. Миша провалился ненадолго в странно-тревожные мысли: всплыл перед глазами неожиданно агрессивный ролик Романова с грубой критикой в адрес президента. «Поддержать законно избранное правительство, а не закрывать глаза на попытку вооруженного переворота»… На него наслоились публикации в соцсетях и злобные комментарии; живо представилась возможная вспышка недовольства, массовые демонстрации и черный пиар. Хотя Миша, само собой, в политтехнологи никогда не метил. Вследствие чего, предположительно, преувеличивал.


Расследование тайн личной жизни Пестеля продвигалось плохо. Отступать было нельзя ни в коем случае из уважения как минимум к обещанию, данному Сереже, а как максимум к собственному любопытству. Миша присматривался и прислушивался, спрашивал напрямую и пытался заставить Пашу сболтнуть хоть крошечную подсказку по невнимательности. Дальше сообразительный Миша раскрутил бы сам. Но Паша был тоже сообразительный и Мишу знал достаточно хорошо, чтобы упорно держать язык за зубами. 

Вообще все эти лавки, клумбы и скульптуры напомнили Мише тот самый май, когда. Его тоненькое еще портфолио, ради которого и затевалось. Красивого активиста с гордым прямым взглядом в первом ряду толпы, безрассудно кидающейся на оцепление. Лишь спустя несколько лет Сережа выяснил, кому принадлежало авторство ставшей знаменитой в протестных кругах фотографии. Так что настроение было романтическое – даже отчасти романтичное. Миша ему противиться не стал и снова как бы невзначай заметил:

– Аня себе мужика нашла. 

– Давно пора, – ровным тоном отозвался Паша. – Нормального?

– Бизнесмена. Он оплатил нам пуленепробиваемую дверь. Мне кажется, это показатель. 

– Уже не актуально.

– Да все равно. Зато мужик – актуально.

Миша посмотрел выжидающе. С намеком, что мужик, мол, актуален в любых обстоятельствах. Паша продолжил делать вид, что он китайский болванчик, и перевел тему – только в телефон все равно иногда лазил с палевной влюбленной лыбой. Но нет худа без добра: телефоном их содержательная беседа и была прервана.

– Да, Леш.

Миша расцвел, Паша нахмурился, швырнул в него с размаху «тебе конец»-взгляд, но не помогло – очевидно, разговор с неким Лешей вынуждал его неосознанно поддерживать куда более мягкий тон и вид, чем хотелось бы.



Диванная философия, будь она неладна, не торопилась отпустить так сразу. Притаилась, как рояль в кустах, и напала на беззащитного Мишу уже вечером, когда он снова – на этот раз в гордом одиночестве, если не считать всегда сопровождающей камеры – вышел побродить по центру. 

Центр в Москве выглядел еще пестрее и безумнее, чем в Петербурге. Миша столицу любил, снобизма по отношению к городу-космополиту не разделял, в атмосферу ее вписывался, как родной. Все столицы были чем-то похожи – своя все равно в сердечке занимала особо место.

Миша вышел из подземки на Октябрьской. Прошел мимо ворот Парка Горького, промычав себе под нос скорповский «Ветер перемен», с Крымского моста поймал в объектив нелепую статую Петра в лучах заката. Справа от спуска начиналась Пречистенская с сумасшедшими велосипедистами, почему-то избравшими для вечерних рейдов именно эту набережную, но на Мишу не иначе как сверху снизошло удивительное умиротворение, и раздражения в их адрес не было. 

По прямой можно было прогулочным шагом в обозримое время дойти до Кремля. В Кремле – в любой обычный рабочий день – еще наверняка можно было застать небезызвестного реформатора. И Миша с Трубецким обязательно встретился бы, не улети он накануне в сторону Байкала на открытие чего-то там туристического. Первой в своем роде высокотехнологичной площадки для эко-туризма. Очень пафосно и не очень понятно. Надо будет спросить у Поли.

Итак, Трубецкой улетел, Рылеев улетел с ним, Миша на набережной нажимал кнопку, прицелившись в видоискатель, и проваливался в неизбежное размышление о том, как сильно они изменились. Все они. Если бы кто-то сказал студенту Мише Бестужеву из две тысячи двенадцатого, что он будет дружить с президентом и сможет позволить себе любое путешествие, какое только душе угодно, – Миша Бестужев из две тысячи двенадцатого, у которого вся стипендия ушла на билет до Москвы и обратно, покрутил бы пальцем у виска. Но дело было не только в Мише. Наверное, страшно возмутился бы Рылеев, предскажи ему кто-нибудь будущее в лучших традициях американских журналов про счастливую жизнь из середины прошлого столетия. Вряд ли бы поверил редко, но метко влюбляющийся Пестель, что его самыми прочными отношениями станет служебный роман. И все-таки служебный роман в самом деле заставлял Пашу Пестеля глупо улыбаться и говорить: «Я потом вам все обязательно расскажу, Миш, ты просто пойми, что тут случай совершенно точно особенный». И все-таки безбашенный Кондратий Рылеев больше не штурмовал фонари. И Все-таки Миша Бестужев из две тысячи двадцатого, как бы невероятно это ни звучало, дружил с президентом, а холодильник Сережи Муравьева его стараниями обрастал разноцветными магнитами за полтора евро.

Chapter Text

Разница между леди и цветочницей заключается не только в умении одеваться и правильно говорить –
тому можно научить,
и даже не в манере вести себя, а в том, как ведут себя с ними окружающие.

Б. Шоу

Может, и не врут все-таки производители, маркетологи, авторы статей в многостраничном глянце и толпы бьюти-блогеров: успокаивающего эффекта было не отнять. Даже в некоторой степени медитативного. Равносильно капитуляции было это признавать, но ощущение прохладной розоватой пасты, размазанной по лицу, реально способствовало повышению самооценки – приблизительно до уровня принадлежности к какому-нибудь знатному роду. Например.

– У твоего Сержа, – сказала на это Полина, – как раз дворянская фамилия. 

Кондратий потянулся всем телом, побулькал ногами в ванночке, пуская разводы по окрашенной цветной солью воде. Поддернул рукава безразмерного белого халата, облачно-мягкого, наугад закинул руку вправо и сцапал со столика высокий прозрачный стакан с круглой крышкой и двумя торчащими из нее трубочками: заботливая Полина сгоняла в «Старбакс» за чем-то очень шоколадным столь же калорийным. 

– Граф Трубецкой. А лучше князь. Как в Монако. – От шоколада из стакана стало совсем хорошо. Или, может, от мыслей про князей и Монако – что это за страна вообще такая, там хоть что-нибудь происходит? Кто-нибудь хоть раз видел в новостях Монако? Кондратий подумал, что не отказался бы съездить на пару дней: надо убедить Сережу, что им жизненно необходимо заключить торговую сделку с крошечным княжеством на дальнем краю Европы для дальнейшего экономического процветания страны. – Но я лишними амбициями не страдаю. Меня устраивает, что он президент. 

У Полины для иностранки было потрясающе развито чутье на распознавание русской иронии и сарказма. Загоготала она совсем не по-парижски – то есть, стоило, наверное, полагать, что гогочут люди во всех странах мира примерно одинаково. И все-таки с утонченной француженкой ее реакция соотносилась плохо.

– Ты должен соответствовать, – изрекла она наставительно, прекратив гоготать так же резко, как начала. – Вот у Жаклин Кеннеди был личный модельер. Русский, кстати…

У них была личная Полина, и этого хватало с головой. 


Полина, тогда еще Полин, впервые в Москве оказалась на неделе моды несколько лет назад. Увидела разноцветные купола и красные звезды, попробовала винегрет, купила меховую жилетку – и влюбилась. Сначала в город. Потом – в Ваню Анненкова. 

Ваня Анненков бегал от ОМОНа на московских митингах «Союза» и трубил в рупор про свободу, любовь и ответственность. Полин вообще не знала, что в Москве в те дни проводились митинги – шла себе спокойно на Тверскую совершить обзорную экскурсию по магазинам. Попала сначала в толпу, потом под горячую руку. Стала кричать по-французски, что она иностранка, и у них будут проблемы с посольством и правительством ее страны, вырываться и бить космонавтов сумочкой. Пробегавший мимо с рупором Ваня поступил истинно по-джентльменски – кинулся на помощь. Дальше космонавтов били вместе. Познакомились уже в отделении.

Полин по-русски могла исполнить «Калинку-малинку», Ваня по-французски – полторы строчки «Марсельезы» и пересказ текста про Эйфелеву башню из школьного учебника. Языковой барьер обоим не слишком мешал. На первое свидание сходили в исторический музей, на второе – в храм Христа Спасителя, где от венчания Полин спасло только то, что она некрещеная. На третьем Ваня познакомил ее с матерью. «И где же ты, сынок, нашел такую умную, интеллигентную, воспитанную девушку? – На площади встретил, мам, с ментами дралась». 

Примерно так. Но благословение им все-таки дали. 

Дальше события развивались по экспоненте: Полин без труда устроилась на работу в представительство «Шанель» в ГУМе, выучила русский и присоединилась к митингам. Свадьба, российский паспорт и «а» в конце имени по вине недалекой бюрократии стали закономерным продолжением. А еще через годик Ване позвонил Рылеев и заранее восторженным тоном предложил: «Вань, а Вань, а спроси у жены, может, она Сереже на инаугурацию костюм сошьет?»



Нынешняя сомнительная идея изначально принадлежала Наташе. Кондратий очень снисходительно относился к ее восхищенным завываниям о том, как хорошо и гармонично они с Сережей смотрятся вместе – в конце концов, смотрелись они в самом деле хорошо и гармонично, и если кому-то хотелось орать об этом при каждой возможности, он готов был отчасти закрыть глаза и уши. Насторожился немного, когда начались какие-то странные намеки.

– Слушай, Кондраш, я не давлю ни в коем случае, просто предлагаю, – объясняла Наташа, надо сказать, весьма размыто, – мне кажется, раз Сережа у тебя такой важный человек, ну, знаешь, президент страны , это немного… Как бы. Обязывает.

– К чему обязывает? – не понял сонный еще Кондратий, размешивая в чашке сахар.

– К тому, чтобы, – Наташа пристально оглядела его хлопковую пижаму в полосочку, – ты меня только не бей сейчас. Чтобы спать, например, в чем-нибудь шелковом. Тебе бы, чисто теоретически, не хотелось… красивую пижаму? Или…

Нет, шелковую пижаму Кондратию не хотелось. По крайней мере, в тот момент. Его вполне устраивали имеющиеся. 

– Когда Адамс с женой приезжали, – не сдавалась Наташа, – помнишь, как она выглядела? Хотя тебе, к счастью, в пластику столько вбухивать не придется. Но все равно. 

Кондратий не понял, как это в конечном итоге произошло. Вообще, у девочек «Союза» был какой-то запароленный семью паролями чат, объединяющий женское представительство партии со всех уголков страны. И, вероятно, корень зла надо было искать в этом чате. Через несколько дней после этого их с Наташей разговора, солнечным безветренным утром, когда ничто, по классике жанра, не предвещало беды, он наткнулся в приемной на Полину – выспавшуюся, бодрую, в широких черных брюках и истинно французской тельняшке. 

– Серж одобрил, – провозгласила Полина, триумфально помахав в воздухе серебристой банковской картой. – Собирайтесь, Votre Excellence .

Кондратий честно пытался возразить – возмущался, вырывался, шипел. Угрожал в пустоту, что Сереже это с рук не сойдет – Сережа, надо думать, натворил дел и смылся на серьезную встречу важных дядечек в строгих костюмах, благородно бросив Кондратия на произвол судьбы.

– Полина, Полечка, Полиночка, милая, – упрашивал Кондратий, – пожалуйста, давай мы никуда не пойдем? Ну я же вроде бы и так ничего. 

Но Полиночка была непреклонна и утверждала, что родиться с красивым лицом – везение, а умереть с красивым лицом можно только в результате тщательного ухода за собой. Планы у нее оказались иронично наполеоновские, характер неиронично русский – кони горят, избы скачут, вот это вот все. Без шансов, короче говоря. Совершенно.



Так что – пусть Кондратию до Жаклин Кеннеди было еще расти и расти, жаловаться он не собирался. Да и на происходящее уже тоже: от массажа с клубничным маслом развезло окончательно. Из колонки в углу играла приятная ненавязчивая попса, клиентов, кроме них, не было (случайность? Вряд ли), Полина что-то щебетала про необходимость еще под конец обновить гардероб хотя бы на пару комплектов, и спорить с ней – нет, спорить с ней Кондратий не стал.

– Полин, – только зевнул лениво, переворачиваясь на бок и закрывая глаза от бледноватой лампы, – Полин… Знаешь… В этом все-таки что-то есть.

– Ха, – многозначительно изрекла Полина.

– Но солярий – это все еще слишком, – поспешил оговориться Кондратий. – Не-а. Ни за что. Не заставите.

Даже впечатляющий пример Коко Шанель упрямца не убедил. А вот пижаму они все-таки купили.

И уже вечером, улыбаясь зеркалу в ванной, он все не мог отделаться от мысли, что день его совершенно не утомил, как утомляла, к примеру, необходимость выгуливать жену Адамса и общаться с ее собакой. И что выглядел он посвежевшим. И что волосы после всего, чем их мыли и мазали, на ощупь были почти такими же мягкими, как новая пижама. И что пижама ему, как ни крути, шла.

Вылезшее откуда-то самолюбование подначивало провести так еще неопределенное число минут, но за стеной хлопнула дверь в спальню – Кондратий нажал на кнопку выключателя, гася свет, и вышел.

Сережа успел сбросить пиджак на спинку стула и расстегнуть пару лишних пуговиц на рубашке. Все еще сосредоточенный и серьезный, он перевел взгляд с безжизненной стены на Кондратия в дверном проеме. Замер. Так, словно хотел что-то сказать, но не мог то ли выговорить, то ли сформулировать. И чем дольше смотрел, тем сложнее становилось читать его взгляд.

Кондратий подошел к нему, притянутый этим взглядом, потому что хотел сам – и потому что невозможно не подойти, когда смотрят так. Положил ладонь на щеку, погладил большим пальцем скулу.

– Как день?

– Долго. Много. Продуктивно, – Сережа сглотнул. Дернул рукой, как будто в последнем сомнении нерешительно, тронул кончиками пальцев стекающую по ребрам пижамную рубашку. – Устал. Соскучился. Твой, как я понимаю…

Можно было в красках изложить события, чередуя шутки и проклятия, вспомнить об утреннем обещании все высказать за потворство безумным наташиным затеям, можно было… Все что угодно. Кондратий из этого не сделал ничего, кроме последнего маленького шага вперед, после которого его подхватили, сжали в объятиях, пуская от вцепившихся пальцев складки по струящемуся, прохладному темно-серому, как рябь по воде. Сорвали ответ смазанным поцелуем. Уронили в постель.

– Красиво, – добавил Сережа уже на ухо, со своих пуговиц переключившись на чужие.

Кондратий обнял его за шею, обхватил ногами за пояс, упираясь пяткой в брючный ремень. Подумал, что разбор полетов оставит на потом. Забытый на столе гаджет еще десять минут назад высветил на экране сообщения от Полины: «я пью красное сухое лучше cabernet sauvignon скажи Сержу», – но на него уже никто не обратил ни малейшего внимания.

Chapter Text

If we can’t have it all, then nobody will.

Garbage

 

– …В общем, что следствие завершено, дело закрыто, суд в понедельник. Российская делегация может присутствовать в любом составе, все расходы возьмет на себя американская сторона, – Паша развел руками, мол, а что тут еще скажешь? Ручка, которой он щелкал, то включая, то выключая, все-таки не выдержала такого обращения и сломалась. Щелкать стало нечем. 

– Поедешь?

За вполне закономерный вопрос Леша был удостоен странного, похолодевшего взгляда, неприятно кольнувшего. Паша нервно дернул плечом и ответил как бы небрежно:

– Вряд ли. Надо подумать, кого отправить вместо себя.

Немного помолчали. Дважды соскользнув пальцем с крошечного колесика, на третий раз Паша все-таки выбил из доживающей свой век зажигалки немного огня – поджег сигарету, затянулся, поморщился, выдохнул в открытое окно. Вечера последние пару недель установились, наконец, стабильно теплые, без дождей и внезапных перепадов температур, как в Питере. Питера ему в обозримом будущем было, скорее всего, не видать. Леша вот должен был лететь в июне на Международный экономический форум, но при всем желании Паша понимал, что с ним навязаться не получится: одного официального представителя правительства там будет вполне достаточно, все остальное выглядит как блажь, непрофессионализм и растрата ресурса. Разве что только в порядке тайной операции… Но интриги уровня «Ромео и Джульетты» он не то что перерос – никогда особо и не любил.

– Мне и здесь есть чем заняться. Раскрыли дело – окей, молодцы, поздравляю. С правосудием без меня разберутся. Чтобы посадить виновных, пострадавший не нужен.

Паша сощурился, словно пытался разглядеть что-то на самом горизонте, среди пыльной городской темноты и нервно мерцающих огней, и не заметил Лешиного бесшумного, но тяжелого выдоха и понуро опустившейся на миг головы. К счастью. Когда перестал рассматривать знакомый пейзаж и снова повернул голову влево, Леша тоже смотрел прямо на него. И можно было почувствовать чужое теплое дыхание – ни малейшей иллюзии личного пространства. Пусть сейчас прятаться было не от кого. 

Когда Леша наконец заговорил, голос его звучал спокойно, размеренно, заранее терпеливо:

– Я понимаю, почему ты так туда не хочешь. И как раз поэтому было бы хорошо поехать. 

Любую попытку поднять тему покушения Паша воспринимал в штыки. Даже от него. Рассказал один раз, почти сразу после возвращения, и то, наверное, потому, что подвыпил, и больше они вопрос не затрагивали: Паша выпускал колючки, как мексиканский кактус, и всеми силами пытался перенаправить разговор в другое русло. Понимал, пожалуй, в глубине души, что ему – точно расскажет, не выдержит, сдаст с потрохами все свои страхи, липкие дурные сны и попытки не дергаться, когда где-то раздается громкий хлопок или слишком отчетливый свист тормозов. 

Паша стряхнул пепел вниз, хотя пепельница имелась – стеклянная, обычная круглая пепельница, чистая. Затянулся снова.

– Я в порядке, Леш, – сказал как можно ровнее, словно стараясь их обоих в этом убедить. Сам себе верил плохо; Леша, как он предполагал, тоже на это не велся, но из чувства глубокого уважения раз за разом старательно делал вид. Паша был ему за это неимоверно благодарен, все обещая мысленно, что обязательно разберется – и больше поводов для волнения не даст. Только вот будет чуть поменьше работы. – Правда. Я в порядке.

Он подвинулся совсем под бок, улегся головой Леше на плечо. Плечи, объективно, не самые для лежания удобные. Но у Паши в жизни не было подушки лучше – как и такой гигантской уверенности, что «в порядке» обязательно настанет. Возможно, что совсем скоро.



В этом и заключается сложность порядка как некоего усредненного понятия: он всегда слишком относителен и слишком зависит от угла обзора и перспективы. Как красота, которая в глазах смотрящего. Истина существует вне зависимости от интерпретаций, стандарты порядочности можно согласовать. Определить универсальную степень нормальности – нет. Но Сережа знал совершенно точно, что у них с Кондратием все в полном порядке, в какую бы пропасть мир ни решил скатиться в данный конкретный период времени. Что любовь – это красиво, по крайней мере такая. И что можно сколько угодно называть его старомодным пропащим романтиком, но эти две аксиомы останутся незыблемы. 

Маленькая, почти незаметная, крошечная проблемка заключалась в том, что в данный конкретный момент мир в пропасть все-таки катился. Даже не катился – летел, набирая обороты. И красотой его было так просто не спасти.

Еще полчаса назад они прятались от сотрудников пресс-службы и Администрации, как сбежавшие с уроков школьники. Сережа глупо смеялся, Кондратий прикладывал палец к его губам, хитро улыбаясь, жался спиной к многолетней каменной кладке стены и тянул его за собой, не опасаясь, что пуговица на пиджаке не выдержит столь бесцеремонного обращения. Ветер впутывался в волосы, с парадной стороны резиденции доносились голоса и телефонные звонки, на фоне рутинных задач позволить себе отвлечься – разве приравнивалось к преступлению? 

– Злоупотребление должностными полномочиями, – пробормотал Кондратий, кусая его за ухо, – если бы у меня была должность.

За привычку трепаться в неподходящие моменты его хотелось то ли чуть-чуть придушить, то ли носить на руках. И одним из двух бы, вероятно, продолжилось, но Сереже позвонили и срочно вызвали в переговорную.

Вскоре стало – в общем, да, не до шуток и даже не до красоты. 

– Почему, Сереж? Ты мне просто объясни, почему. Подумай про резонанс. Все за. Даже Китай за, Сереж! А мы… – Кондратий уселся на полюбившийся широкий подоконник и теперь смотрел оттуда на комнату и на Сережу, как сторонний наблюдатель, болтая ногами и стреляя глазами из угла в угол. – А главное, зачем? Все ведь абсолютно законно. Мы людей спасем. Не мы лично, в смысле, ты понял, про что я.

Ответить ему было нечего. Было что ответить – и в то же время нечего. Слишком много всего сложилось. Слишком разные факторы. Человеческий в том числе. Сережа подумал про дальные берега, про диктатуру и танки на улицах. Про мирных протестующих, подмятых под бронированных монстров. Про друга и коллегу, едва не убитого в центре столицы ведущей демократии мира.

– Потому что это не наша война, – повторил он по накатанной, вылезая из ставшего вдруг тесным пиджака и сдирая через голову душащую удавку галстука. Бросил на пол, как будто пытался выместить раздражение. – Нас же очевидно провоцируют. Сначала дело черт знает сколько висит без подвижек, потом они быстренько за неделю находят якобы виновных, на самом деле просто исполнителей, показательно арестовывают, приглашают нас на суд, изображают дружбу. Наскоро лепят резолюцию и теперь ждут, что мы поддержим, как будто ничего не было. Не знаю, как ты, а я вот считаю, что суверенитет и пашкина жизнь подороже будут.

Конец, видимо, совсем злой получился. Ну, как злой. Просто холодный. Режущий. Сережа отвернулся, чтобы не видеть осуждения – осуждение, конечно, должно было появиться – рывком вытащил запонки, закатал рукава по локоть. Из застекленной полки у стены достал низкий стакан и тяжелую бутылку из толстого стекла. Плеснул на дно, поболтал в воздухе, выпил – как воду. Стакан и бутылка по столу стукнули с грохотом пудовых гирь. Сережа уперся рукой в столешницу, второй закрыл пол-лица, пальцами словно пытаясь разгладить выступившую на лбу складку.

– Осудишь меня?

Ожидал, если честно, положительного ответа – вряд ли прямыми словами, скорее бескомпромиссно читающегося между строк. Но от того, что произошло дальше, перехватило дыхание и болезненной нежностью защемило в сердце. Сперва вокруг талии обвились кольцом руки – родные, упрятанные в мягкий свитер руки. А потом Кондратий уткнулся носом в безразличную белизну рубашки, прижался лбом между лопаток, и Сережа буквально спиной почувствовал все – его плотно сжатые губы, и зажмуренные веки, и невольную дрожь. Так борется внутреннее чувство справедливости с чувством долга.

– Нет. Не осужу, – прошептал Кондратий, сжимая то ли тисками, то ли оковами – и не смотри, что руки сравнительно тонкие. Силы в них было, живой и не терпящей оговорок, на двоих. – Потому что, ну… я за тебя. Я всегда за тебя. Будь ты хоть сто раз неправ. Лет пять назад… Наверное, нет. А сейчас – да. Вот… Как-то так.

От прямолинейной, клином воткнувшейся честности закружилась голова: Сережа понятия не имел, как с этим быть. Никогда не был к такому готов – и сейчас тоже. Это ведь не по углам от камер прятаться, это… Как там говорят? Подавать патроны из-за плеча? По сути, конечно, не про него, но по степени драматичности – да, пожалуй.

Объятие распалось, когда он развернулся, обхватил ладонями родное лицо, побелевшее от волнения, прижался похолодевшими губами ко лбу, зажмурившись. Поцеловал щеки, нос. Губы – проглатывая ком в горле, с неуместным, наверное, сейчас напором. Подумал про себя на тяжелом выдохе: «Вот и прости меня, пожалуйста, за то, что я сделаю». 

Отпустил – даже слишком нехотя, выходил из комнаты – как на казнь. Не уходил бы, честно говоря. Вообще никуда бы не уходил. И принятие решения оставил бы кому-то, кто мыслит трезвее, кому только перед собой потом отвечать. Жаль, что таких не было.


Их не было долго – достаточно долго, чтобы коллеги по Совету начали встревоженно переглядываться, когда отсутствовавшие члены делегации вернулись в зал. Ответы из четырнадцати остальных столиц были уже получены и поданы. Ждали только Москву, да и то, наверное, списав на бюрократическую формальность, не веря даже, что сейчас – сейчас! – возможен какой-то исход, кроме очевидного. 

– Александр Сергеевич, – позвал кто-то обеспокоенным полушепотом, заметив его подвешенное состояние и отсутствующий взгляд. Что ж, он был достаточно опытным дипломатом, чтобы все понимать, и слишком воспитанным человеком, чтобы высказывать какую-либо позицию здесь и сейчас. Не при всех. Не в присутствии зарубежных информагентств, давая лишние поводы для нападок: один и так неизбежно появится через считанные минуты. И лучше бы им всем вместе держать оборону – а с внутренними разногласиями разбираться внутри страны. Сор из избы, как говорится в народе, или грязные простыни при свидетелях, как предпочитают партнеры из-за океана.

Да, демократия. Да, плюрализм мнений. И все же да: в ситуациях вроде этой кто-то должен сказать последнее слово, не подлежащее оспариванию. В том числе и такое.

Грибоедов тоже переглянулся, правда, со своими, прежде чем сесть за стол. Кивнул сотруднице протокола, что-то сказал по-французски, но слышно не было. Да и чего тянуть? Нажал кнопку.

Он посмотрел на концы стола, загибающиеся подковой, на расписанную стену и на ручку, которую, оказывается, крутил в пальцах. Зал заполнила хрупкая, гудящая тишина – даже бумажками никто не шуршал, даже каблуком в стороне не стукнул. Через минуту заговорил председатель, и в ухо полилась ровная, как будто механическая родная речь. Словно того, кто сверху за стеклом пытался по-своему не дать единственной имеющейся в нашем распоряжении планете сгинуть на ровном месте, вовсе не зацепило и не удивило ее содержание. Издержки профессии, видимо.

Аналогичная сводная таблица выплыла на большой экран.

«Голосование по резолюции S/2527 «О предоставлении миротворческого контингента ООН для предотвращения эскалации вооруженного конфликта в Венесуэле» завершено. По итогам голосования подано пятнадцать голосов, из них четырнадцать голосов за, один голос против. Резолюция отклонена. Решение принимается».

Кроме отбившего удар деревянного молоточка в руках председателя, вдруг действительно этим жестом напомнившего судью, гробовую тишину в зале так ничто и не нарушило.

Chapter Text

История – это политика, которую уже нельзя исправить.
Политика – это история, которую еще можно исправить.

З. Графф

Паша был в ярости. В гневе, праведном и беспощадном, сметающем все на своем пути. И взглядом метал молнии.

Он вломился без приветствия, захлопнул за собой дверь, чуть не сбив ею неудачно вставшего под горячую руку Кондратия, сжал кулаки и даже хотел замахнуться (не ударил бы, конечно, своих не бьем), но сдержался. 

– Ты охренел такое вытворять? Хотя нет, знаешь, это не вопрос. Ты охренел такое вытворять, Трубецкой! Телевизор включал? Новости видел? На тебя что нашло вообще, ты в каком месте головой наебнулся, спаситель народный? А? 

Кондратий хотел влезть между ними, придержать Пашу за плечо, усадить на диван; он не то чтобы совсем не разделял сказанного, но от способа подачи материала в восторге не был. Дело обошлось без правых и виноватых, разумеется, как всегда: просто сделанный выбор и его последствия. И не оправдаться любимым уклончивым «никто не знал, чем все обернется».

– Паша…

– Что «Паша»? Включи «Си-эн-эн»! «Евроньюс» включи, наших включи! Давай, вперед! Пойдем вместе включим, – он прошел в дом, не разуваясь, привычно свернул в переговорную. Пульт нашелся на полочке под здоровой плазмой. – Полюбуйся, гений дипломатии. Вот твое «невмешательство».

Многие каналы действительно весь день транслировали актуальные репортажи с другой стороны земного шара, поражающие воображение своей жестокостью. На улицах венесуэльской столицы которую неделю подряд не стихали протесты. Правительство, до того ограничивавшееся массовыми задержаниями и слезоточивым газом (что было, впрочем, тоже негуманно и потому предосудительно), после самопровозглашения народного президента Боливара пошло на открытое вооруженное подавление недовольства – в город ввели военную технику. Вместо полиции улицы теперь прочесывала армия, по протестующим открыли огонь, на главной площади стояли танки. Разницу между формальной законностью и реальной легитимностью тоталитаризму словами не докажешь.

– Доволен? – Паша остыл немного и махать кулаками больше не порывался. Стоял, скрестив руки на груди и нахмурившись – сесть так себя и не заставил. Взбешен был, конечно, по-прежнему, но уже вполне контролируемо. – Этого можно было избежать! Если бы ты, то есть, прошу прощения, мы не заблокировали резолюцию, были бы введены миротворческие войска, мы бы их усадили разговаривать, люди бы не погибли, и скажи мне теперь, что ты не виноват, никто не знал, четырнадцать стран зря единогласно поддержали, Китай зря стиснув зубы за американскую резолюцию голосовал, нет, это мы такие молодцы, нам надо было отличиться-

Сережа на него не смотрел. Вид у него был усталый и опустошенный – даже без Пашиных комментариев. Обидных, но заслуженных.

– Никогда не знаешь, что «бы», а что не «бы», Паш, – потер лоб ладонью, откинулся на спинку дивана – плечи были как деревянные, не расслабишься. Вернулся улизнувший когда-то Кондратий, принес им кофе. К сожалению, без коньяка. 

– Херня, – рявкнул Паша, отпивая разом чуть ли не полчашки крепкого и горячего. Даже не поморщился. – И ты это прекрасно знаешь. 

– Я думал, нас провоцируют, – вяло оправдывался Сережа, тоже отхлебнул, но нехотя. Кофе был хороший, а сейчас горчил и казался мерзким. – Все было так удачно подогнано. Я хочу добиться раскрытия дела. Нужно знать, кто заказал твое убийство, а не кто выстрелил.

Это пояснение, по мнению Сережи вполне очевидное, погрузило всю комнату в выразительную тишину. У Паши и вовсе глаза на лоб полезли от таких заявлений. О даже злиться на миг перестал – допил вторым большим глотком и изумленно уточнил:

– То есть ты не веришь следствию?

– Нет?

Паша переглянулся с Кондратием, но тот лишь плечами пожал: да, мол, это для тебя новость, а мы-то знаем, проходили. Слышал уже и не раз. Сережа вечно свои действия объяснял одинаково: он считал выдвинутую США резолюцию и внезапное раскрытие дела по самому банальному шаблону напрямую взаимосвязанными фактами. Нападение на Пашу приписывали двоим – непосредственному исполнителю и соучастнику, сидевшему за рулем. Никаким заказом, по словам следователей, покушение не являлось. Обвиняемые действовали по личным мотивам. Оба оказались американскими националистами (что само по себе смешно), не признающими налаживание отношений с Россией, а соучастник, что еще более занятно, имел русские корни. Версия устроила всех – кроме Сережи. Вот он и отказался поддерживать программу действий президента Адамса по конфликту в Венесуэле, надеясь таким образом вынудить американские власти найти и привлечь к ответственности «реальных заказчиков».

– И это меня пытаются запихнуть к мозгоправу, – протянул Паша, выслушав объяснение до конца. – Благими намерениями, Сереж, известно куда.

То, что из Трубецкого он снова превратился в Сережу, был все-таки позитивный признак. А Паша, прекратив крутить в руках чашку и стукнув ею о маленький столик, все-таки подсел рядом на диван. Кондратий устроился на подлокотнике с другой стороны.

– Ты это зря. Правда зря, – Паша положил руку Сереже на плечо – нет, бить действительно не стал. Но пальцы сжал крепко, едва не больно. – Про бритву Оккама знаешь?

– Ну?

– Баранки гну, – не сдержался. – Нет никакого заказа. Откуда у тебя паранойя, ты с Романовым переобщался? Так вы вроде с прошлых выборов не виделись. Может, мы тогда еще и Эмпарана поддержим? А чего такого, отправим войска, подгоним подлодку с Дальнего Востока, пусть давит оппозицию, будут знать…

Тут не выдержал уже имолчавший до того Кондратий.

– Паш, хватит. – Посмотрел на него поверх сережиной головы, взглядом как бы показывая: «Ты прав, но достаточно». – И к мозгоправу тебе все равно сходить придется.


Чувство обреченности и горький привкус грандиозного провала, приправленный общим усиливающимся ощущением собственной несостоятельности, за день только усилились, а к ночи стали практически невыносимы. Сережа все крутил в голове события последней недели, проигрывал то и дело мысленно телефонный разговор с представительством в Нью-Йорке, и с каждым разом своя резкость казалась все более отчетливой и грубой, а чужая мнительность и нерешительность обретали облик здравомыслия, осторожности и рассудительности. Идиот. Придурок. Последний болван. Зациклился на своем, уперся, что он один прав, а все остальные заблуждаются. Превратился в то, с чем должен был бороться, или как там говорят.

Ни работать, ни отдыхать Сережа не мог. Ходил из угла в угол, вцепившись рукой в волосы, от еды отказывался; алкоголь на голодный желудок лить не стал, а вот сигареты все порывался у кого-нибудь позаимствовать, хотя и бросил, вроде, несколько лет назад. Хотелось преимущественно объятий, покоя и забытия. И немного – импичмента, чтобы не позориться. Еще и Кондратий, как назло, исчез в неизвестном направлении, мимолетом поцеловав куда-то между щекой и губами и бросив напоследок что-то вроде: «Да не загоняйся ты так, все разрулим». Легко ему было говорить – «не загоняйся».

Когда он вернулся, Сережа успел уже выпить успокоительного: всегда считал, что это у него эмоции, а не он у эмоций, а тут – ну, тут кто угодно бы не выдержал. Кондратию не сказал. Тот светился, как лампочка на новогодней гирлянде, неизвестно чем обрадованный. Подошел сбоку, взял аккуратно под локоть, второй рукой погладил по плечу.

– Пойдем поужинаем? 

Сереже все еще кусок в горло не лез, но в ответ он безразлично пожал плечами и кивнул:

– Пойдем.

Поужинали, после ушли к себе. Кондратий сиял, причин своей радости никак не объясняя, отмахивался только – потом, все потом. Ешь давай, а то остынет. Сережа мужественно терпел весь ужин, усилием воли подавляя душащее смятение, терпел некоторое время после, пока говорили о чем-то отвлеченном, и Кондратий вполне живо рассуждал о планах на грядущую неделю, и только когда разговор свернул к тому, как отправить Пестеля к психологу и по дороге самим не оказаться в травмпункте, больше мириться с этим не смог.

– Ты мне зубы не заговаривай, Кондраш, – и ведь тоже подцепил, подцепил от Наташи вот это вот, на которое Рылеев поначалу морщился, а потом, вроде как, и привык. Если не проникся. – Выкладывай. Или я пошел спать.

Слукавил, вообще-то – едва ли бы он сейчас уснул. А все-таки. Посмотрел выжидающе и, насколько силы духа хватило, строго. 

– Ты спрашивал, где меня носило весь вечер, – Кондратий поджал губы, как будто причину его внезапной радости было слишком сложно озвучить. – Так вот. Я звонил в ООН. Говорил с Грибоедовым. Улаживал, так сказать, назревший скандал.

У Сережи аж сердце подпрыгнуло к горлу, замерло на пару секунд и со свистом ухнуло вниз.

– То есть – улаживал?

– Когда косячишь, – вздохнул Кондратий, – надо извиниться и загладить вину. Некоторые ошибки нельзя исправить, но можно… Можно изменить последствия. Завтра на утреннем заседании российская делегация представит проект резолюции вроде той, которую отклонили. Мы извинимся за нежелание идти на компромисс. Скажем, что сила государства проявляется не только в том, чтобы продавливать свои решения, но и в том, чтобы признать свою неправоту. Получим стопроцентную поддержку, введем войска и остановим гражданскую войну.

Он замолчал. Посмотрел Сереже в глаза – прямо и, казалось бы, совершенно бесстрашно, если бы в глубине, на самом дне поблескивающей радужки, не было видно расплескавшуюся панику. 

– И… Тебя послушали? – только и смог выдавить Сережа. – Ты ведь не… Не официальный представитель. 

Кондратий неловко рассмеялся, отвел взгляд, пожимая плечами:

– А я и не в качестве официального представителя звонил. Просто как твой… твоя… Ну это… Ты понял, короче, не заставляй меня это произносить, – щеки у него порозовели, несмотря на все попытки это скрыть и держать лицо. – И сказал, что это твоя позиция. Это ведь… твоя позиция, правда? 

Надо было ему ответить. Но мысли разбегались, никакого дыхания не хватало, чтобы пропустить сквозь себя и наружу выпустить в виде цельной реакции. Потому что такой он был – нервно улыбающийся, с мягкими волосами, тонкими руками, птичьими ключицами под песочным джемпером; теплый, близкий, родной, но с таким несгибаемым стержнем и необъятной внутренней силой, от которой порой становилось не по себе. Страшно, потому что нужно было соответствовать. Он никогда не выдвигал требований вслух, но Сережа всегда прекрасно видел высоко установленную планку.

– Кондраш…

Сегодня, кажется, просто такой был день: вокруг него суетились деятельные неугомонные люди, а он пытался им что-то сказать, но не мог справиться сам с собой.

– Я знаю. Молчи. – Кондратий вдруг придвинулся совсем близко, схватился за его плечи. – Тебе еще пришлют текст на согласование, позвонят, я думаю, но это завтра уже, и ты потом обязательно обращение запиши, хорошо? Скажи им, что ты правда так думаешь.

– Они, – Сережа кивнул на окно, – теперь меня ненавидят.

– Смеешься? Тебя любят. Ты больше стране дал, чем трое до тебя, Сереж. Им. Нам. Свободу выбора. Свободу понимания, что один человек не решает все. Свободу говорить, что думаешь, уехать, если хочешь, и самое, если честно, главное, – свободу остаться здесь…

Сережа подумал вдруг, что он прав – как всегда, в общем, но все-таки действительно в очередной раз прав. И что могло ведь не получиться. Могло обрушиться карточным домиком давным-давно, на этапе предвыборной гонки или вполне вероятного недопуска. И он бы сам, возможно, не выдержал и уехал. А Кондратий, наверное, остался бы до последнего. И они общались бы первый год в соцсетях, а потом все меньше и меньше, и Сережа, возможно, встретил бы кого-то другого, милую девушку или очаровательного юношу, ни черта не смыслящего в политике, открыл бы свое дело и был бы, скорее всего, даже счастлив, только раз в год к двенадцатому числу шестого месяца впадая в невольную тоску и все время силясь позвонить по давно не набираемому номеру, и… У него в глазах отразился, должно быть, такой ужас от стремительно проигранного в голове сценария, что Кондратий стал ладонью трогать его лоб и спрашивать, все ли в порядке.

– Ты побелел, – прошептал обеспокоено. – Все хорошо?

– Да… Да. Да, все хорошо, – невнятно проговорил Сережа, перехватывая ощупывающую лоб руку. У него неожиданно теперь не осталось ни одной мало-мальски веской причины, чтобы оттягивать то, что давно уже стало истиной, только озвучено до сих пор не было. – Я люблю тебя, знаешь? 

Кондратий смешно захлопал ресницами, стушевался, пробормотал растерянно:

– А по-моему, нехорошо или ты все-таки перегрелся…

Но улыбка на его лице расцвела до того счастливая, до того искренняя и открытая, что Сережа обнял его тут же, обхватил что есть сил, на колени к себе перетащил, пряча руки под мелкой вязкой пахнущей чем-то неуловимо родным одежды, зажмурился крепко-крепко, вжался губами в шею – больше угадывая, чем чувствуя бьющийся под ними живой всегда учащенный пульс. 

– Не перегрелся, – возразил шепотом, каждый звук выводя еле слышным выдохом и касанием. – Давно надо было тебе сказать. 

Мир вокруг, неожиданно для Сережи и, вероятно, для самого мира, внезапно перестал с космической скоростью лететь в тартарары. Все в нем обрело смысл и цельность – расставилось само собой по местам, оформилось в законченную картинку. Словно стремительное падение в бездну кто-то прервал незримой доброй рукой, в который раз отсыпав повторных шансов. 

– Дурак, – нежно прошептал Кондратий, выпутавшись из джемпера, и от свежести проветренной комнаты снова нырнул в тесные объятия. Разочаровывать его и тем более заставлять мерзнуть – нет, спасибо, Сережа утянул их обоих на кровать, аккуратно меняя местами. – Я тоже тебя люблю. Я думал, это очевидно.

…И хотя не все ошибки подлежат исправлению – к будущему это, к счастью, не относится.

Chapter Text

Анна Ивановна поправила сползающие бигуди, похлопала себя по блестящим от крема щекам и чинным шагом поплыла в сторону кухни, откуда булькал закипающий чайник и громче чайника надрывался телевизор. За этой утренней какофонией совсем не было слышно городского шума за окном – непонятно, правда, в плюс это шло или в минус. Анна Ивановна годами жаловалась на плохую звукоизоляцию, но стоило только единственному и любимому сынуле завести речь о том, чтобы уплотнить стены, как она немедленно превращалась в коршуна и отбивала право исторического интерьерного и архитектурного наследия сохраниться в первозданном виде. Спор от греха подальше сходил на нет: в районе бытовала легенда, что от сноса по программе реновации дом спасла именно Анна Ивановна, а легенды, как известно, не рождаются на ровном месте.

Чайник зашелся фырканьем, выплюнул поток пара из носика и с громким щелчком выключился. Анна Ивановна подхватила его с подставки таким элегантным жестом, словно это был изящный керамический заварочник из позапрошлого столетия, а вовсе не двухлитровая пластиковая посудина. Плеснув кипятка в низкую чашку с пошловатой золотой полоской внутри, она расположилась за убранным белой скатертью столом и с наслаждением укусила дожидавшийся на поблескивающем блюдце свежий круассан. По закону подлости, стоило только белоснежным зубами (четыреста тысяч угрохано на лечение и виниры) впиться в румяное отслаивающееся хрустящими чешуйками тесто, как поверх горланящих новостей залился противной трелью дверной звонок. 

Анна Ивановна скорчила гримасу крайнего неудовольствия, отставила чашку и отложила надкушенный круассан. Она хотела бы, конечно, остаться за столом, желательно – заставленным куда обильнее, чем несколькими тарелками всевозможных сладостей. Крикнуть прислугу, добавить небрежно: «Ах, это N.N… Проси его сюда и подай-ка второй прибор». Тяжко все-таки приходится людям, родившимся не в свою эпоху. Анна Ивановна, по собственным показаниям принадлежавшая к некоему дворянскому роду, была как раз из таких и страдала от своего положения страшно, но принимала страдания с истинной стойкостью и благородством русской дворянки.

Дверь запиралась в этой квартире на старомодную золотую цепочку, поворачивающийся замок и ключ. Анна Ивановна поочередно отворила каждый.

– Привет, мам, как дела, извини, что без приглашения, кормить не надо, мы на полчаса, – с порога протараторил Ванечка, даже не думая дождаться приглашения, прежде чем войти.

– Доброе утро, Анна Ивановна, извините за беспокойство. – Полина зашла следом, скинула у порога изящные туфли-лодочки и крайне обворожительно улыбнулась накрашенными губами. У Анны Ивановны жена Ванечки вызывала воистину материнские чувства: разве могла не понравиться милейшая девушка с аристократическими манерами, превосходным вкусом и твердым характером? Такой можно было Ванечку доверить, несмотря на то, что француженка.

Просьба их не кормить была, само собой, проигнорирована: Анна Ивановна тут же заварила еще две чашки чая, повытаскивала из шкафов оставшиеся конфеты и булки, усадила любимых деточек за стол и принялась расспрашивать. 

– Да мы чего, в общем, к тебе-то, мам, – ни с того ни с сего вздохнул Ванечка, когда поток вопросов поредел. – Новости есть. Тебе хотим первой рассказать, ты у нас тут все-таки самый близкий человек.

И так с Полиной переглянулся, и так они друг другу улыбнулись, что у Анны Ивановны материнское сердце защемило от радостного предчувствия.

– Анна Ивановна, – с образцовым ученическим выговором поддакнула Полина, – мы с Ваней долго думали, все-таки это очень ответственное решение, но Ваня говорит, что он готов. 

«Неужели, – подумала Анна Ивановна, еле сдерживая счастливую слезу, – неужели все не зря?» Столько лет растить его, был ведь совсем карапуз, а уже вон какой вымахал, серьезным человеком стал, в политику ушел, женился – подумать только – на иностранке! А теперь наконец готов осчастливить родную мать внуками?

– Да меня Полина убедила, мам, что пора уже, это ей спасибо, – отмахнулся Ванечка, ласково накрывая ладошку жены своей. Золотое обручальное кольцо, тонкой полоской охватывающее безымянный палец, бликовало Анне Ивановне в глаз. – Надеюсь, ты будешь рада.

Анна Ивановна блаженно прикрыла глаза, заранее купаясь в уготованном ей счастье и мысленно уже качая на руках внука. Но мечта лопнула, как мыльный пузырь, когда через секунду снова открыла рот Полина:

– Ваня решил избираться в Мосгордуму по нашему, – она прервалась, защелкала пальцами, пытаясь вызвать в памяти русскоязычную ассоциацию.

– …Избирательному округу, – закончил за нее Ваня и потянулся поцеловать жену в припудренную щеку.



Пока в Москве рыдающую мадам Анненкову отпаивали валидолом, в одной петербургской квартире вопрос о детях тоже приобрел неожиданную актуальность. 

– Привет, – шепотом поздоровался Сережа, обнимая впорхнувшего с лестничной клетки Мишу. От него все еще веяло неуемной энергией и готовностью сворачивать горы. – Мой руки и топай на кухню, нам еду привезли. Только тихо, там на диване ребенок спит.

– Какой еще ребенок, Сереж?! – Миша тоже перешел на шепот, но общего шума от этого не убавилось. – Меня не было полдня, откуда у нас в квартире ребенок? Или ты про Полю?

Сережа мягко отлепил его от себя и безапелляционно указал на дверь ванной.

– Руки, Миш. 

Миша посмотрел на него несколько подозрительно, но все-таки ушел мыть руки. Когда выбрался обратно на кухню, на столе дожидались тарелки с пастой: Сережа, вот оно счастье, сполна разделял его позицию, что в пятницу вечером лучше потратить много денег на ресторанную еду, чем много времени на домашнюю. Откупорили вино, достали бокалы, Сережа разлил, Миша полез с нежностями, чуть не толкнув под руку. Выпили. Миша спросил, наматывая спагетти на вилку:

– Так что за ребенок спит у нас на диване?

– А, – Сережа усмехнулся его вопросу, прикладываясь к бокалу, – девчонка из молодежки. 

Миша дернул бровью вверх. Сережа пожал плечами:

– Ей на пары вечером. Магистратура. А от нас близко. Ну я и подумал, чего человеку в область и обратно мотаться, диван все равно без дела стоит. 

Иногда создавалось впечатление, что в Сереже умер учитель начальных классов, если не детсадовский воспитатель. На правах председателя он тактично, но весьма настойчиво опекал однопартийцев. Молодежной фракции доставалось и того больше, а для волонтеров, некоторым из которых еще и восемнадцати-то не исполнилось, заботливый начальник выделил отдельный кабинет, заказал в него необходимый минимум офисной мебели, а на остальное дал денег из партийного бюджета и полную свободу действий. 

Имея все эти исходные данные, Миша не удивился, что Сережа притащил домой… ребенка. Просто любопытствовал. И девочку, в принципе, понимал: кого угодно напрягло бы ехать поспать к мужику с работы чуть за тридцать, но тут был не рандомный мужик, а Сережа, то есть, Сергей Иванович Муравьев. Который, во-первых, младших товарищей никому не даст в обиду, а во-вторых – не интересуется никем, кроме Миши. Девочку, к слову, накормили оставшейся пастой, налили свежего чая в термос и вызвали такси до университета.

– Мы с тобой как молодые родители в первый год после рождения детей, – зевнул Миша. 

– В смысле гордимся каждым их маленьким достижением?

– В смысле у нас нет личного времени.

Сережа развел руками в извиняющемся жесте. Засмеялись – больше над глупостью шутки, чем над шуткой – почти одновременно (хотя Миша все-таки не выдержал секундой раньше), шагнули друг к другу уже совершенно точно вместе. Миша умудрялся даже в поцелуй издавать короткие смешки, Сережа тщетно пытался его заткнуть и подтолкнуть в сторону спальни. Но стоило только неуместному смеху прекратиться, а Сереже – облегченно выдохнуть, как из мишиного кармана стандартной мелодией заверещал телефон.

– Бля, – красноречиво изрек Миша, выуживая гаджет. 

– Проигнорь? – Сережа состроил жалобную физиономию.

– Это Поля, – вздохнул Миша и снял трубку.

Говорили недолго, о чем – Сережа не пытался расслышать: был слишком занят, пытаясь подлезть к мишиной шее. Миша упирался ему в лоб ладонью так настойчиво, что пришлось прекратить. Договорив и попрощавшись, посмотрел на Сережу блестящими от радости глазами:

– Вино же еще осталось?

– Допустим, да.

– Мы будем отмечать, – Миша улыбался от уха до уха, словно отмечать должны были его собственные успехи. – Поля выиграл. Выиграл грант Евросоюза за лучший молодежный экологический старт-ап. Награждение в Брюсселе в конце июня.

Сережа пытался, конечно, съязвить на тему того, что его брат с такими новостями почему-то звонит не ему, а Мише, но скрывать гордость он никогда толком не умел.

Chapter Text

Сюда пришли люди, которым было приятнее быть друг с другом, чем порознь,
которые терпеть не могли всякого рода воскресений,
потому что в воскресенье им было скучно.

А. и Б. Стругацкие



Каждый имеет право на жизнь, свободу и стремление к счастью.

Сколько угодно можно рассуждать об уникальных моделях развития и особом историческом пути, но самые разные цивилизации – разделенные эпохами, разбросанные по всей планете – развитием и процветанием, да самим своим существованием в той или иной степени были и остаются обязаны этой простой формуле. 

В первый год ее работы преподавателем один из студентов именно так написал в пробном сочинении – Машенька на первом занятии всегда давала сочинение, чтобы понимать, с кем имеет дело – и его мысль, обтесавшаяся о личный опыт и несколько преломленная индивидуальным восприятием, то и дело всплывала на разных жизненных этапах. Когда нужно было на свой страх и риск стоять огромные очереди на Петровке, чтобы полчаса на холоде подержать плакат. Когда нужно было просить коллегу подменить ее, чтобы успеть на суд к незнакомому человеку утром в понедельник. Когда Машенька раз за разом выбирала то, что правильно, между тем, что правильно и что легко. И, не доводя до абсурда и ни в коем случае не абсолютизируя, с гордостью про себя цитировала Декларацию, подписанную в другом государстве два с лишним столетия назад – просто потому, что общечеловеческое наследие по определению не должно упираться в границы. И кому было как не ей, отвечающей за культурное развитие Родины, это понимать.

Умение делать выбор в пользу правильного всегда давало Машеньке бесценную гарантию, что через много лет не будет стыдно за принятые решения, и приводило ее в конечном итоге туда, где она и должна быть. Как сейчас, например: в летнюю Москву, усеянную пятнышками тени и света – Машенька разглядывала их, совершенно не смотря под ноги, иногда прислушиваясь к глухому стуку, который низкие каблуки новеньких босоножек выбивали по плиточному покрытию улицы. И с Машенькой бы, конечно, никогда не случилось того, что случилось дальше, если бы она не верила в те три основополагающие права каждого разумного существа.

Она и сама-то не совсем поняла, как так вышло. Была бы немного хамоватее по природе – обвинила бы ничего не видящего на своем пути прохожего, может, даже крикнула бы вслед пару ласковых, но министру культуры все-таки не подобает опускаться до уровня бесцеремонных нахалов. Поэтому когда некто – очень спешащий, очевидно, по своим делам – со всей силы толкнул Машеньку в сторону, протискиваясь к светофору, она смогла только удивленно воскликнуть и, ввиду незначительных габаритов, в ужасе предречь скорую встречу белого сарафана с пыльным тротуаром. А заодно крайне неприятный ушиб и пять минут позора на глазах у десятка москвичей и туристов.

Однако вместо крайне досадного падения и нескольких неуместных синяков Машенька почувствовала только, как ее подхватили чьи-то сильные руки – осторожно так подхватили, ничего лишнего себе не позволяя – и мужской голос беззлобно хмыкнул:

– Куда же вы так торопитесь, Мария Николаевна? 

Позорная сцена, достойная страниц желтой прессы, действительно не состоялась – суетящийся мегаполис, казалось, предотвращенный конфуз вообще проглотил и не заметил. И пока Машенька молча недоумевала от происходящего, подоспевший на помощь джентльмен вернул ее в вертикальное положение и убрал руки. «Жаль», – подумалось ей, и, испугавшись этой мысли, она тут же порозовела скулами.

– Вы не ушиблись? – участливо поинтересовался джентльмен, почтительно отойдя на шаг в сторону и будто бы не замечая очевидного смущения, но почему-то не переставал при этом Машеньку рассматривать. С неподдельным интересом – что не могло не вызывать определенного интереса в ответ. 

– Нет-нет, вы… как раз вовремя, – поспешила заверить Машенька, несколько стушевавшись в процессе под пристальным взглядом. – Спасибо. Вы спасли мою честь. И одежду заодно.

– К вашим услугам, – вежливо кивнул джентльмен, протягивая руку для знакомства. – Сергей. 

Оттого, как Сергей – больше уже не безымянный джентльмен – сжал ее ладошку в своих, искренне благодаря за знакомство, давняя аксиома вдруг прибавила в весе. А уж то, что Машенька неприлично быстро согласилась разделить с ним следующий обеденный перерыв, спасенную честь никоим образом не пятнало.


«Должен же человек, в конце концов, быть счастлив хотя бы в любимом деле», – отстраненно подумал Паша, дорисовывая последнюю закорючку.

– Это все?

– Да, все.

– Точно?

– Точно.

Он пролистал еще раз все страницы, убедился в наличии своей подписи везде, где она требовалась, и с улыбкой вернул распечатку Арбузову. Тот выглядел так, словно в любой момент мог бы расплакаться от счастья: реально плакать он вряд ли бы стал, но на счастье имел полное право. И Паша, утверждая выделение значительной части бюджетных средств на реализацию его программы, ни секунды не сомневался – содействует важному начинанию, заниматься которым будет по-настоящему горящий своей работой человек. 

– До свидания, Павел Иванович. И спасибо.

– Вы уже благодарили, – отмахнулся Паша. – До свидания.

Арбузов вылетел из кабинета, окрыленный успешно положенным началом, и потому вряд ли заметил скромно ждущего у двери Юшневского – а если и заметил, то все равно не придал этому никакого значения. Зато значение придал Паша, все еще еще по привычке иногда мысленно называющий Юшневского Юшневским, а не Лешей, но оттого не менее обрадованный этой встречей под конец рабочего дня. 

– Объясни мне, как ты оказываешься под дверью ровно к шести, если тоже работаешь до шести. – Паша с готовностью схватил протянутый ему шуршащий пакет и картонный стакан. С чаем, чтоб его, потому что Леша был категорически против кофе по вечерам. – С едой. Телепортируешься? Сбегаешь? Нет, в это ни за что не поверю. А, точно! У тебя есть клон. Как в «Понедельник начинается в субботу». 

– Я перепланировал график, – просто сказал Леша. – Начинаю и заканчиваю на полчаса раньше. Элементарная, понимаешь ли, математика. 

Но дернувшиеся вверх уголки губ Паша все равно заметил.

На бесшумном лифте вместе спустились вниз. Пока ехали до первого этажа, смотрели в зеркало: разумеется, на отражения друг друга. Паша изо всех сил пытался не начать глупо улыбаться, но в последнее время в его жизни резко прибавилось поводов для радости в двойном, тройном, многократном объеме – так что это было сложно.

– Машину подать, Павел Иванович? – по привычке спросили на рецепции. Паша махнул рукой:

– Мы на своей.

Леша справа от него не поперхнулся чаем только в силу титанической выдержки, но не возразил. К тому же открыл перед Пашей дверь и молча проследил за тем, чтобы защелкнулся ремень. Вообще-то он никогда лишнюю заботу не навязывал – Паша заметил-то эту трогательную подробность лишь спустя несколько недель, наверное, да и то исключительно благодаря внимательности и умению фиксировать детали. И, если начистоту, долго не мог уговорить себя унять охватившую радость.

На улице было совсем светло – что такое шесть часов вечера для начала июня? – и отовсюду на улицу высыпали семейные пары, студенты, офисные сотрудники, зожники и пенсионеры. Леша провез их через Таганскую площадь, словно не замечая оживленного трафика вокруг, отчего Паша подумал, что в народной мудрости – какой мужчина за рулем, такой он и в постели – все-таки доля истины присутствует.

Остановиться пришлось напротив четырехэтажного серо-голубого здания, за последние недели уже ставшего привычным. И впервые, наверное, Паша не почувствовал вблизи этого здания тяжести нависших над ним обязательств. Нестерпимо довлеющие обстоятельства резко стали вполне терпимыми.

– Спасибо, что вытерпел, – он перегнулся к лешиному креслу, чтобы наскоро клюнуть в щеку, и подумал с вечно застающей врасплох сентиментальностью, что все однажды случается впервые. Что много всего у них было, а уютных бытовых поцелуев в щеку не было. Леша, к счастью, либо не смутился, либо ничем этого не выдал.

– Ты не худший случай. Не за что. 

Вот так просто – сполна подразумевая под этим «тебя вовсе терпеть не нужно». По лестнице на третий этаж Паша взлетел с легким сердцем, полной ясностью мыслей и стойким ощущением, что сбившийся было курс начал неумолимо выпрямляться.

Chapter Text

Ведущий, харизматичный бельгиец с кудрявой челкой, уложенной изящным завитком, пытался говорить по-английски, но родной французский мешал ему со всем коварством и обидой отвергнутой лингва франка. Поэтому звучал он по большей части гнусаво, как будто проснулся с несвоевременным насморком, и картаво там, где выговаривать чужеродные согласные становилось выше его сил. 

Конечно, смеяться над чужим произношением – самый настоящий детский сад, но разнервничавшийся от переизбытка чувств Сережа раз в несколько минут тыкал Мишу локтем в бок и громким шепотом отпускал на ухо очередную неразборчивую, но, очевидно, крайне остроумную ремарку. Миша, хотя и с трудом, держал себя в руках: его волнение выдавала только картонная приклеенная улыбка и рука, то и дело дергающаяся к идеально лежащему галстуку.

Мишино кресло было в ряду крайнее – слева пролегал проход. Справа от Сережи и до бесконечности – в смысле, до самой стены – заняла места российская делегация. Делегация прибыла в Брюссель в полном составе и заселилась в огромную квартиру в центре города, для круглого счета прихватив с собой Мишу. Сережа пытался, справедливости ради, отстоять право вместе с Мишей слиться в маленькую уютную гостиницу, но оказался в катастрофическом меньшинстве и по законам демократии вынужден был сдаться. Глава делегации, она же мать семейства, с самого прилета светилась, с одной стороны, от гордости за младшего из сыновей, с другой – от радости, что все остальные, включая отца семейства, вели себя как цивилизованные люди и как нельзя лучше вписывались в архитектурный облик бельгийской столицы. 

В зале в очередной раз грянули аплодисменты в адрес кого-то из лауреатов – кажется, награждали за лучший культурно-исторический проект. Потом аплодисменты постепенно сошли на нет, ведущий вышел на середину сцены и, собрав воедино всю свою гнусавость, торжественно объявил:

– It is a great pleasure for me personally to announce the next winner as I must admit, I do share an improbable admiration for the country he comes from. In a young democracy rising from the ashes of two authoritarian decades, a young activist raising money to restore beautiful woods from the ashes of prolonged forest fires, mobilizing people around Europe and the whole world to invest talent, patience and money, now rightly awarded the European Parliament Yearly Prize for the Best Youth Environmental Start-Up…*

Сережа приготовился аплодировать и пускать скупую слезу самого счастливого старшего брата, Миша подался вперед, как будто спинка кресла резко перестала быть удобной, весь их ряд, казалось, замер, задержав дыхание, но…

Ведущий вдруг уставился в бумажку. Забегал глазами по строчкам, но и это не помогло – он поднял глаза в зал, не очень понятно пошутил, чтобы сгладить неловкость, и снова уставился в бумажку.

– А потому что надо заранее текст читать, – полу-злорадно хохотнул Миша.

Ведущий, тем временем, справился с «Ипполитом» («Да нормальное имя, греческое, чего ему не понравилось?!» – возмутился Сережа) и боролся теперь с «Муравьевым-Апостолом» – жалко его было, конечно, беднягу, не готового к международной транслитерации старинных русских фамилий. Перебили несчастного ближе к концу: кажется, первым попросту аплодировать начал Матвей, российская делегация подхватила сразу, а затем и остальные гости. 

– Умница, Поля, – долетел до Сережи сквозь шум аплодисментов голос Лизы, – молодец!

И раньше, чем он успел осознать собственную мысль, русскоязычная часть аудитории подхватила радостное скандирование.

Поля на сцену из-за кулис не вышел, а выбежал – он и не обязан был выходить, в самом деле, чинный шаг и позирование в камеры пусть останутся для министров и президентов. На экране без звука запустили фильм-презентацию – тот, ради которого Мише пришлось вместе с Полей поехать за тридевять земель, в смысле, далеко за Урал, чтобы снять достоверную и эффектную картинку. Самому Поле на сцене вручили сертификат в белой рамке и пакет с подарками, запечатлели, кажется, со всех ракурсов, поздравили, пожали руку, похлопали по плечу и традиционно поинтересовались под конец, кто приехал его поддержать.

– My family, – скромно сказал Поля, переводя взгляд с ведущего на делегацию в зале и обратно. 

А ведущий, видимо, взаправду очарованный и Россией, и талантами российской молодежи, и Полиным еле слышным французским акцентом, прокравшимся в английскую речь, на свою голову предложил пригласить их на сцену.

Потому что семья – это, видите ли, главная ценность, на которой зиждется общество.

Потому что семья Ипполита, наверное, очень им гордится и не откажется сделать фото на память.

– Иди, – громко зашептал Миша прямо в ухо Сереже, поднимаясь с кресла, чтобы пропустить делегацию. – Иди, будет у вас хоть одна фотография, как у нормальной семьи!

Про нормальность, впрочем, разные бытовали мнения. И Мишино, судя по шокированным лицам зрителей и отпавшей челюсти ведущего, вовсе общего консенсуса не выражало, когда чета Муравьевых в сопровождении пятерых продолжателей рода двинула на сцену. 

Когда первоначальная реакция схлынула, а семейство выстроилось полукругом, ведущий похлопал Полю по плечу и сказал в микрофон абсолютно искренне:

– You’re a rich man. Reacher than most of the all here present. 

«Сережино желание опекать всех детей, попадающихся на пути, лучше любого теста ДНК, – подумал Миша, наводя на них камеру телефона. – Интересно, кто-нибудь до меня уже успел пошутить про Уизли?»

Chapter Text

Не знаю счастья большего, чем жить одной судьбой:
Грустить с тобой, земля моя, и праздновать с тобой.

– Это тот самый?

Вопрос громыхнул сквозь полную тишину над самым ухом так неожиданно, что Кондратий вздрогнул – спасибо, хоть не подскочил на месте, – и, перестав мучить никак не расправляющийся узел, быстро обернулся к вошедшему. Заметив знакомую ухмылку, осуждающе покачал головой. 

– Совести у тебя нет.

– Нет, это просто ты пугливый, – хмыкнул Сережа, подцепляя край шелковистого полотна, свисающего с его плеча. На красном, если присмотреться, в углу можно было разглядеть небольшой шов: боевая рана в память об одном из уличных столкновений (Кондратий сам зашивал – все пальцы исколол и дело это до конца своих дней возненавидел), да и краска поблекла от многочисленных стирок. Это был, конечно, тот самый, с которого все началось, с которым длилось и даже не думало заканчиваться. Под полуторами метрами разлинованной натрое ткани – белая рубашка, свободная и тонкая, с отдающей чем-то неуловимо национальным мелкой вышивкой у воротника, под рубашкой – уже не дрожь, но все же приподнятое взволнованное ощущение. Подобно тому, которое бывает, когда вагончик на американских горках взлетает вверх и на миг замирает перед стремительным спуском. 

Сережа, видимо, тоже заметил – судя по тому, что выпустил край флага из рук, вместо этого поддевая костяшкой упрямый подбородок, так что пришлось развернуться к нему полностью. 

– Я не пугливый, – фыркнул Кондратий. – Ты не против, если я не пойду в толпу и подожду за сценой?

Пока Сережа думал или по крайней мере изображал задумчивость, он успел рассмотреть практически все – от белоснежного хлопка и блестящих пуговиц до крошечной связки из трех цветков в петлице. Теплые, несмотря на оттенок, глаза, уложенную визажистами темную волну свежей стрижки и галстучную булавку с маленьким камнем посередине. И если каждая нация заслуживает правительство, ей доставшееся, то что нужно было такое сделать, чтобы…

– Ну смотри. Ты можешь не ходить и подождать за сценой, – Сережа выдержал небольшую паузу в середине, – а можешь подняться на сцену со мной.

Можно было, безусловно, можно было в соответствии со всеми полагающимися штампами переспросить: «Что?» – как будто ослышался. Но это ход весьма предсказуемый и глупый, потому как в абсолютном большинстве случаев мы переспрашиваем не поэтому, а потому, что очень хотим услышать сказанное еще раз. 

Так что Кондратий переспрашивать не стал. Но потянулся навстречу всем собой, пока они не столкнулись тихонько лбами, и Сережа не обхватил его на всякий случай за пояс второй рукой, для любого стороннего зрителя, хотя таковых и не было, превращая разворачивающуюся сцену в живую метафору и уже случившихся перемен, и всего грядущего, и всей страны, обретающей счастье в руках человека, трепетно и бережно к ней относящегося. Спросил на выдохе, почти касаясь:

– То есть… теперь все совсем официально? 

– То есть да, – Сережа в ответ тихо, нежно рассмеялся. Не скажешь по нему даже, что так умеет, а он вот умел. – Считай подарком на День России. С законопроектом немного не успели, но моя администрация над этим работает.

Тронул губами его улыбку. Потом еще раз. И еще.

– «Моя администрация», – передразнил, опускаясь на пятки, Кондратий. – Такой ты серьезный. 

– Поговори мне тут.

– Мне нравится.

– Ладно.

И на сцену с ним, конечно, с радостью вышел – остался чуть позади, слева, и даже не пытался сделать вид, что заинтересован масштабами празднества или работой съемочных групп. Белые облака, синее небо и красный кирпич Кремля складывались в исключительно открыточный пейзаж. В том, как Сережа обращался к собравшимся, не найти было и тени волнения, которое легко прослеживалось на многих записях еще полугодичной давности. А Кондратий, как любой из присутствующих, на протяжении всего выступления смотрел исключительно на него, и продолжил смотреть после, и даже пока они добрых полчаса выходили с площади через выделенный лентами коридор, то и дело останавливаясь для очередного фото.

За долгим обедом, непривычно спокойным и не прерываемым назойливыми звонками и срочными сообщениями, и вовсе выяснилось, что в такой праздник полагается выходной. Вот так просто: официальный государственный выходной для всех, включая президента. На вопросительный взгляд Сережа закатил глаза и добавил:

– Ты не поверишь, но я еще и в отпуск могу уйти.

– Хорошо, когда вся жизнь – вечный отпуск, – бессовестно протянул Кондратий, сползая на край стула, чтобы под столом задеть чужую ступню. Ступня осталась будто приклеенной к полу, но это его мало заботило.

– Не все так счастливо безработны, как некоторые, – беззлобно огрызнулся Сережа. 

Жизнь Кондратия на самом деле была далека от беззаботного вечного отпуска, несмотря на все улюлюканья Наташи, шуточки Миши и снимки вездесущих папарацци, на которых он он был удачно запечатлен в дверях продуктового магазина с пакетом из ЦУМа. Но он эту жизнь – полную многочасовых перелетов, долгих тревожных разговоров и еще более тревожных разлук, необходимости постоянно доказывать безупречность своей репутации и при этом оставаться живым и человечным – никогда ни на что бы не променял. 

Ведь именно в этой жизни Сережа брал его за руку и выводил за собой на улицу через запасной выход в наполняющуюся вечерним волшебством столицу, где они, спрятав глаза за темными очками, могли наивно надеяться таким образом сойти за простых прохожих. В этой жизни, здесь и сейчас, стало как никогда очевидным, что вся Россия теперь была во многом совсем как они: дерзкая, упрямая, иногда идеалистическая, иногда безбашенная, но непременно устремленная в будущее. Захотелось втянуть носом воздух – теплый летний воздух, пропахший дождем и московским асфальтом – и бежать, бежать, бежать вниз по Васильевскому спуску, по мосту над рекой, мимо хорошо знакомого острова с полукругом скульптур, который сейчас был всего лишь островом. Мимо старых домов и стеклянных витрин. Туда, где все правильно. Где все однажды уже получилось и всегда будет получаться впредь. Появилось неуловимое, на кончиках пальцев ощущение, что разорван порочный круг, разбито многовековое проклятие, что логическая ошибка исправлена, а временная петля ослабла, и в легкие потекло робкое еще, но совершенно точно живое дыхание. После всего выпавшего на долю их предшественников, за неизвестные никому заслуги, именно на них историческая программа дала сбой. И своя страна, какой всегда хотелось ее видеть, у них на этот раз наконец была. Да и они у страны тоже – были.