Actions

Work Header

Теория государства и права для чайников

Chapter Text

Сергей что есть силы сжимает объятие и хохочет в лицо омоновцам, тщетно пытающимся оттащить их друг от друга. Сергей минуту назад целовал его на глазах у толпы, и на губах до сих пор покалывает эйфория многотысячного протеста; Кондратий теперь тоже беззвучно смеётся и давит кашель, уткнувшись в его плечо.

Паша, увидев, орал не своим голосом — «Ты, блять, с ума сошёл, Трубецкой!» — а он с трудом вынырнул обратно в реальный мир, посмотрел вокруг одуревшим счастливым взглядом и прокричал так, что слышал, наверное, целый город: «Безумцы меняют мир!» Толпа вокруг них притихла, потом — взревела, захлебнувшись адреналином, качнулась сплошной волной, снося ограждение справа.

— Такого со времен Болотки не было, — шепчет Кондратий торопливо и восторженно, вцепляясь в его куртку замерзающими пальцами. — Ты с ума сошёл, Сереж, Паша прав, и я тебя обожаю.

У него на плечах расстёгнутое пальто (даром что уже простыл — «дважды не заболею» — дурак, конечно, но хрен разберешь этих поэтов) и мятый триколор поверх. Мелочи, однако этих мелочей Сергею оказывается достаточно, чтобы раз в жизни наглухо выключить голос разума.

— Момент, наверное, не самый подходящий, — говорит он на ухо, локтем заезжая по чьему-то защитному шлему и мысленно уже прикидывая, сколько за это могут дать, — но я хотел сказать, раз уж так вышло…

Кондратий зажимает ему рот — рука холодная, пальцы красные, надо ему перчатки подарить — не давая закончить:

— В штабе поговорим.

 

На удивление первый относительно вменяемый разговор действительно происходит именно в штабе, а не в ОВД. Паша агрессивно заваривает чай, гремя корпоративной посудой; Миша что-то черкает в блокноте, то и дело отвлекаясь на телефон — нет ли новостей от Сергея, сразу после митинга поехавшего помогать задержанным вместе с Петей; второй Сергей — или первый, как посмотреть — полу-лежит на диване поверх собственной расстегнутой куртки и то и дело смеется, как ненормальный, потому что для него это не очень нормально в принципе. Кондратий сидит рядом, привалившись к его плечу, тихо улыбается и молчит.

— Идиоты, — говорит Паша, впихивая обоим в руки по горячей чашке. — Дебилы ебанутые. Особенно ты.

«Ты» — это, конечно, Сергей.

— Знаю, — равнодушно пожимает плечами Сергей, на секунду успокаиваясь, и вдруг заливается истерическим хохотом снова. Нервное напряжение выходит у всех по-разному: Миша вот сразу рисует, Паша курит и бьёт посуду, Петя курит и бьёт грушу, а кто-то ржёт.

— Ты поговорить хотел, — Кондратий пихает его в бок, прикусывая щеку изнутри, чтобы не улыбаться тоже. Они чудом избежали задержания, Сергей вытворил невообразимую херню, которая может стоить им всего невероятного успеха кампании, а он даже разозлиться нормально не может, потому что слишком долго ждал. Хотя, признаться, в несколько иных обстоятельствах.

Паша грозно смотрит на Сергея, Сергей хлопает глазами и давит улыбку, Кондратий косится на него, прикидывая, сколько терпения ещё нужно, чтобы вынести этого человека.

— Сережа пишет, что большинство отпускают почти сразу, — подаёт голос Миша, прерывая немую сцену, подходит к дивану и демонстрирует размеченный карандашной путаницей разворот. — Дизайн твоей новой листовки, Трубецкой. Ты сам виноват.

Лист разлинован решеткой, в стыках прутьев путаются цветы, а вместо лозунга в середине — «ГОЛОСУЙ СЕРДЦЕМ».

Кондратий краснеет, Сергей закрывает лицо ладонью и снова ржет. Паша говорит, что он в этом участвовать не будет.

Chapter Text

— Почему я? — спросил в пустоту Сергей. — Почему не Муравьёв?

— А почему Муравьев? — пожал плечами Кондратий.

— Он обаятельный и внушает доверие, — вздохнул Сергей. — И юрист.

Миша спрыгнул с высокого стула и решительно заявил:

— Муравьева не дам. Его слишком жалко.

— А, может, вы меня спросите? — встрял Муравьев. — Я нужнее «в поле». Это раз. Трубецкой наш председатель, ему и отдуваться. Это два.

Всё это время дымивший в открытую форточку Паша хлопнул окном, повернул ручку вниз и уселся на подоконник. Отхлебнул остывший кофе из типовой чашки «Нескафе» и меланхолично заметил:

— Юридическое образование вызывает у нашего электората неприятные ассоциации. — Он покопался в телефоне (судя по характерному движению указательного пальца — пролистал галерею или твиттерскую ленту), вчитался в экран и многозначительно хмыкнул. — Вот, пожалуйста. «Лучше пусть будет экономист Трубецкой, или хотя бы филолог Рылеев, да хоть программист Пестель! Только не два вечных юриста-стабилизатора».

В комнате отдыха тире кухне тире подсобке тире спальне для любителей ночевать на работе было свежо и пахло кофеином. Миша неизящно хрюкнул, сдерживая смех. Из дверного проёма рабочего офисного пространства высунулась Аня:

— Граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, хорош ржать и переводить казенный кофе! Сережа, пятиминутная готовность, и мы в эфире.

Сергей тяжело вздохнул. Встав из-за стола, он накинул на плечи пиджак, пригладил несуществующую растрепанность прически. Весь его вид изображал демонстративную усталость и недовольство, только глаза заинтересованно блестели — всем было прекрасно известно, что искренняя неприязнь растаяла еще где-то на этапе первых поездок по городам необъятной Родины. Миша окинул его придирчивым художническим взглядом и показал большой палец.

— Ну, я пошел. Каторгу отбывать, — страдающий кандидат кивнул на дверь. — Помяните добрым словом.

Кондратий поймал его уже практически на выходе — тормознул за рукав, завозился, цепляя на лацкан маленький трехполосый значок. Дверь бесшумно закрылась, Миша переглянулся с Сережей, Паша закатил глаза. За стеной Аня скомандовала готовность три минуты.

Chapter Text

В этой поездке все идет максимально не так с самого начала — с того самого момента, как билеты на самолет приходится сдавать и менять из-за поехавших наперекосяк планов. Поэтому внезапная простуда Кондратия с кашлем, лихорадкой и полуобморочным состоянием становится логичным дополнением беспрецедентного сумбура, вишенкой на торте срыва запланированной площадки, проблем с электричеством и оторвавшейся ручки на чемодане.       

— У нас было два пакетика «Терафлю», пять капсул «Арбидола», «Ингалипт» и «Мирамистин», — бормочет себе под нос разочарованный Миша, увязавшейся за ними в надежде на веселье и авантюры. — Не то чтобы все это было категорически необходимо в поездке, но раз уж начал болеть...     

В качестве авантюр предлагаются только чихающий Рылеев, раздражённый Трубецкой, заработавшаяся Катя — председатель регионального отделения — и ещё толпа людей, отреагировавших на их приезд суетливой восторженностью.       

Мероприятия проходят на грани фола: Сергей еле находит силы взять себя в руки, Кондратий в основном молча отсиживается в кресле в углу, кашляя в свитерный воротник и стуча костлявыми пальцами по плоской клавиатуре. Они почти не разговаривают. Миша это прекрасно замечает, но не лезет до поры до времени — ровно до воскресного митинга, на самом деле, то есть до кульминации этой на редкость провальной командировки.       

Свидетелем почти кинематографичной сцены он становится случайно, но злость оттого пробирает не меньшая, хоть и казалось бы — на кого злиться, когда все вымотаны стрессом и недосыпом?       

— Сережа, послушай, может, — говорит Кондратий, обхватив себя руками (видно, опять знобит), — всё-таки сделаем...       

— Возвращайся в гостиницу. Лечи простуду, — перебивает Сергей, бросая на него один короткий взгляд и тут же вновь переключаясь на папку с планом в своих руках. Вид у него такой, словно пальцем тронь неосторожно — взорвется.       

— Дослушай, — не сдаётся Кондратий, явно привыкший, что его-то Серёжа выслушивает всегда, в любом состоянии. И, не успев договорить, снова заходится кашлем.       

— Спасибо, конечно, но я справлюсь как-нибудь. Не в первый раз. — Сергей всё же вспыхивает — это у него проявляется позвякивающими стальными нотками в ударных гласных. — Иди, Кондратий. Не до тебя. Только мешаться будешь со своей мигренью.       

Миша смотрит во все глаза, укусив себя за фалангу указательного, чтобы не подойти и не влезть с ненужными комментариями, потому что это — ну это слишком. Это не «я волнуюсь за тебя, пожалуйста, не стой на холоде», это — «мне лучше знать, не лезь, без тебя обойдусь». Мише обидно так, будто сказано было в его адрес.

 

Посреди митинга начинается поистине сибирская метель, Миша натягивает на уши шапку и сканирует внимательным взглядом толпу, но знакомой зеленой куртки с огромным воротником не видит — объективно это, конечно, хорошо: значит, действительно ушёл в гостиницу, пьёт горячий чай и тихо материт Трубецкого. Миша на Кондратия злится меньше, но тоже злится — за то, что пошел больной на улицу, а еще больше — за то, что наверняка задавит обиду к вечеру. Ему это кажется несправедливым.       

После акции Миша дожидается, когда Сергей раздаст автографы, ответит на вопросы и сделает селфи со всеми желающими, после чего тычет пальцем в пуговицу черного пальто на груди и грозно смотрит из-под нахмуренных бровей.       

— И долго еще у вас будет продолжаться этот цирк? — видимо, Миша в этой дурацкой поездке устал не меньше, тон у него холодно-взбешенный, смотреть на двух идиотов — нет больше никаких сил. — Сереж, ну твою мать, так не делается.       

Трубецкой заводит привычную волынку о том, что ничего страшного не произошло, все люди взрослые и все понимают, он вообще хотел как лучше.       «А получилось как всегда», — зло думает Миша, перебивая его на полуслове:       

— Нет, Сергей. Ты неправ, — и добавляет тут же, решительно, пока не передумал: — Извинись.       

Трубецкой молча охреневает, удивленно вскинув брови и выдавив некое подобие кривой улыбки. Миша дважды хлопает его по плечу и говорит, мол, увидимся позже, я зайду в книжный, обещал Сереже открытку. Он не оборачивается, но почему-то уверен, что после пятисекундной заминки Трубецкой стиснет зубы и побредет в гостиницу — да, извиняться, может, даже за шоколадкой зайдет по дороге. Мише это все кажется странным — целоваться на глазах у прессы, а потом мастерски избегать серьезного разговора, смотреть друг на друга взглядом побитой собаки и делать вид, что так и надо — но кто он такой, чтобы осуждать.       

«Сереж, меня наверное уволят», — пишет он вместо этого в вечно открытый телеграмный чат.       

«Что ты наделал? — отвечает Сережа меньше, чем через минуту, как будто только и ждал его сообщения. — Сорвал акцию?»       

Миша неосознанно улыбается и печатает ответ:       

«Нет. Я сказал Трубецкому, что он дурак. Не совсем так, но смысл был в этом».       

Сережа долго что-то печатает, потом молчит, потом печатает снова, а когда сообщение наконец-то вплывает в переписку — в нем смеющийся смайлик и простое, но теплое: «Кто-то должен был это сделать. Вы прилетаете в девять? Я тебя встречу».       

Когда на полпути к книжному снег прекращается и выходит солнце, Мише радостно совсем не из-за погоды.

Chapter Text

@truebetskoy сегодня в 13:38

Всем привет, это Рылеев. Сергея задержали. Просил передать, что уже по всем скучает.

Планы не меняются — увидимся на Сенатской в 15:00.

 

@p.pestel сегодня в 14:21

Задержали у подъезда, везут в отделение Погуляйте сегодня и за меня Сенатская пл. 15:00

 

@annabel сегодня в 14:30

За полчаса до завяленного времени на Сенатской площади около 3000 человек.

Напоминаю, что мы ведем прямую трансляцию акции [youtube.com/…]

 

@youngndrunk сегодня в 15:03

Ура! Всех не переловить! Мы с @seineexcellenz тоже на Сенатской :)

Как много прекрасных, смелых людей. И мы требуем права проводить митинги

в своем городе, как во всех остальных городах страны

 

@SergeAnt сегодня в 15:10

Друзья, если вас или ваших знакомых задержали, напишите

мне или Пете @kachovsky По возможности указывайте, куда везут

 

[показать последние]

 

— Иногда я правда не понимаю, зачем, — устало вздыхает Сережа, потирая виски. У него за сегодня — десятки звонков, сотни сообщений, тысячи, кажется, восклицательных знаков в рабочем чате. Чувство благодарности ему и самоотверженной команде юристов со стороны вовремя вытащенных на волю. И Миша, страшно довольный тем, как удирал через дворы — но это так, за компанию. Что-то вроде приятного бонуса.       

Петя подпирает ладонью подбородок, внимательно смотрит проницательными глазами и ничего не говорит.       

— Ну закроют они сейчас Серегу на пятнадцать суток, ладно, на тридцать. Он через месяц выйдет и соберет в какой-нибудь условной Москве полмиллиона просто от нечего делать, — рассеянно продолжает Сережа, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза. — Распространяется, как лесной пожар… И все равно идиоты его пытаются спичками закидать.       

Петя хмыкает на неожиданную образность в конце — Паша сейчас сказал бы, что надо меньше слушать стихи Кондратия. Но Паша ночует в не самой уютной обстановке, и Паше, кажется, тоже светит отпуск за государственный счет.       

— Когда меня судили по «Болотному делу», я тоже не понимал, зачем, — аккуратно замечает Петя. Сережа отстраненно думает, что это, похоже, его первая фраза за вечер. — Веришь, нет, но я и сейчас не понимаю. То есть, нет, не так. Я могу понять, почему это происходит. Но у нас просто восприятие мира по-другому устроено. Нам бы такое и в голову не пришло. Вот и вся разница.       

За окном уже стемнело окончательно, горит фонарь и падает редкий снег. Они редко говорят об этом, а когда говорят — редко выражаются радикально. На юрфаке учат, что формулировки иногда значат больше, чем факты, и что интерпретировать зачастую — себе дороже.       

— Рылеев написал, что скоро будет. — Лицо Пети забавно подсвечено синим с экрана — на картинках в Сети дети так рассказывают страшилки. Сережа думает, что заработался. — И что Трубецкой держится молодцом. К нему очередь, что не пробиться, почти никого не пускают, но поэты не такие беспомощные, как кажется на первый взгляд.       

Сережа смеется вслух — ему вдруг становится необыкновенно легко, так легко, что он бы и на улицу сейчас вышел, и на эшафот шагнул без тени сомнения. О нет, они далеко не беспомощны, они очень сильны, да практически всесильны, ибо нельзя победить того, на чьей стороне истина. И не в формулировках дело. Он думает об этом — думает просто, невзначай, будто это самая обыденная мысль вроде той, что ему нравятся яблоки и зеленый цвет — и смотрит на Петю, тоже как будто вмиг посветлевшего, на фонарь за окном и на стопку белых салфеток.       

— Миша сейчас с тортом придет и будет возмущаться, что нет чая, — говорит Сережа вместо всего, что подумал, — так что чайник надо бы поставить.       Ему всё еще весело, а Петя откладывает телефон, и его лицо перестает быть смешно подсвеченным дисплеем. Только глаза — глаза веселые тоже.       — Да, — соглашается он, скрещивая руки и роняя голову набок, — надо бы.

Chapter Text

Невесомое темное золото пахнущих облепиховым шампунем волос закручивалось еще с утра особенно неподдающимися расческе завитушками, и Сережа без зазрения совести оправдался бы — именно это его добило. Он всего лишь человек — обычный человек со своими слабостями — когда бережно сжимает в изголодавшихся по живому теплу руках кажущиеся неожиданно хрупкими ребра, просунув прохладные ладони под мягкий бежевый флис. Он простой человек, и ничто человеческое ему не чуждо.       

— Сереж, чего ты… Сереж? — Кондратий смотрит удивленно, широко распахнув глаза, улыбается (абсолютно обезоруживающе) дыханию на шее и невесомо целующим губам. Упирается одной рукой в столешницу, другой — Сереже в плечо. Не отталкивает. Ни намека на испуг в его интонациях нет.       

— Да… Да, я просто, — Сережа заставляет себя посмотреть прямо, думает — господи, какой же я абсолютно потерянный для общества идиот — гладит его по заалевшей щеке. — Не выдержал. Прости.       

И неловко смеется. Кондратий смеется тоже — прикрывая глаза и чуть-чуть морща нос. У него снова прядь упала на лоб и подрагивают ресницы, и Сережа хоть тридцать, хоть шестьдесят по двадцать четыре подождать согласен, только чтобы еще раз в жизни это увидеть.       

— Можно?..       

Сережа спрашивает только теперь — с опозданием — где-то подсознательно делая заметку, что у них снова все не как у людей. Но он, в конце концов, провел три с лишним недели в безрадостейшем из всех возможных пристанищ бунтарской души, где в обнажившемся от защитных рефлексов сознании мысленно десятки раз повторял тот безумный поступок на охваченной осенью и восторгом площади, а сегодня вышел в утренний город, забеленный ночной метелью, в объятия всепонимающего и всепрощающего, того самого человека, который всю его жизнь перевернул вверх ногами своим давним и искренним: «На этот раз у нас всё получится, у нас всё… всё получится, потому что ты — Сережа, ты наш кандидат!»       

Но это было давно, это было больше года назад, а темное помещение с горящей ночной лампой и наспех расчищенным от документов и чашек столом есть у него только теперь, в настоящем. И не сережина вина — правда ведь, не его, что он пришел сюда сразу после нескольких часов сна в удобной кровати дома, что давно уже попрощался и хлопнул дверью даже трудоголик Каховской, что у Кондратия на уютной толстовке из штабной коллекции выведена изящным курсивом его фамилия. От этого дыхание болезненно перехватывает, хотя носят такое — однотипное — они все.       

Перед глазами картинка неестественная, как в фокусе (профессиональной камеры, на которую Миша снимает их митинги и штабные посиделки), вывернутом до упора. Он красивый — но еще больше, чем красивый, невыносимо близкий и свой. Сережа все еще не уверен, не снится ли ему россыпь бледных веснушек на коленках, похолодевшие пальцы и короткие ногти, ощутимыми полумесяцами вцепившиеся в плечи, и рассеянный желтый свет.       — Не так надо было, конечно, но, — выдыхает он в приоткрытые губы;       

— Я просто не могу больше, не могу не, — сбивчиво объясняет, кажется, сам себе;       

— Я по тебе — без тебя — я там чуть с ума не сошел…       

Это самое честное, честнее даже всех лозунгов и позиций, самое бесстрашное и безрассудное, что Сережа когда-либо говорил. Но сейчас говорить — легко, потому что Кондратий такой же, как он, обреченный на это до конца дней своих, и ему смелости признаться (хотя бы себе самому) хватило гораздо раньше.       

— Я тоже скучал, — выдыхает он ласково на ухо, обнимает за шею и путает тонкие пальцы в отросших почти за месяц волосах.       

После этого — из-за этого — Сережа потом не знает, что ему делать, как дальше быть и как не тонуть в роковой неизбежности, или хотя бы себя спокойно дальше обманывать, что не тонешь. Кондратий делает себе кофе в офисной машинке, и между ними теперь ни малейшего условного барьера, кроме молчания и груза всего невысказанного.       

Его волосы все-таки пришли в окончательный хаос. Сережа крутит в руках телефон, маясь необходимостью вызвать каждому такси и навязчивым нежеланием разъезжаться по пустым квартирам.       

— Тебе нужен выходной. — Кондратий бесцеремонно вклинивается в шумный поток мыслей, подходя совсем близко и прижимаясь к снова обтянутому водолазкой плечу. — Выключи свои гениальные мозги. Пожалуйста. Хотя бы на день.       

Почти все истины мира очень, на самом деле, простые — может быть, дело в этом. Через десять минут под окнами тормозит автомобиль, а обнимать Кондратия по-прежнему кажется Сереже самым естественным занятием на свете.

Chapter Text

Анечкин мир состоит из пультов и кнопок, осветительных приборов и нескольких хороших камер, из кофе на соевом молоке и разлинованного планера, где в клетках уместились часы, минуты и фамилии в сокращении, с точкой. Анечка собирает волосы в два низких пучках по сторонам от идеально ровного пробора; она одной рукой вносит правки в сценарий, закрепленный на картонной планшетке, второй — раз в пару секунд кликает «обновить» на ноутбуке в надежде, что техника все-таки среагирует.       

— Паш, — говорит Аня спине в зеленом кардигане и продолжает, не дожидаясь ответа: — А ты что-нибудь по своей основной специальности ещё помнишь?       

— Помню, — говорит Паша, отрываясь от разбора прессы. — А что?       

Анечка уживается в непростом коллективе взбалмошных идейных мужчин. Их тут с Наташей двое, и по пятницам после работы они в кафе обсуждают маникюр и актуальные политические события. Она никогда не говорит, что ей сложно, даже если это действительно так, умело контролирует сложный характер Трубецкого и поэтические приступы Рылеева, смеется над их шутками и точно знает, когда отойти в сторону. Эта компания давно вместе, они дружат со всеми, кто тоже не любит власть, и все же — Аня знает, что вопрос глубже, чем кажется. Есть невидимые, но прочные границы, которые они никому не дают переступать.       

— Интернет самовыпилился, — Анечка недовольно кривит губы, разворачивая ноутбук к Паше. Подтягивает коленку к груди, упираясь пяткой в стул, и устраивает на ней подбородок. — А мне надо, чтобы через полчаса Мишель вещал на всю страну еженедельную сводку новостей.       

— Понял, — говорит Паша, поднимаясь со стула. — Сделать так, чтобы заработало.       

— Точно, — кивает она, распрямляя недовольство в улыбку. — Спасибо, Паш.       

Анечка знает, что есть определенные темы, которые нельзя затрагивать, есть определенные эмоции, которые лучше не показывать при всех. Анечке сейчас и самой смешно оттого, как в первый год она убивалась по серьезному и умному Сереже — Анечка ценит гораздо больше то, как совершенно случайно они напились, Сережа выплакал ей все свои патетические чувства к Мише и надел на голову абажур. После этого смотреть на него как на прекрасного принца стало решительно невозможно: Анечка для себя решила, что если уж выходить замуж, то точно не за политика.       

— Летает. Ракетой, — довольно объявляет Паша через десять минут. — Прошу, миледи.       

Интернет действительно снова функционирует, Паша уже со своего места кидает ей в руки плитку пористого белого шоколада. Анечка посылает ему воздушный поцелуй, не раздумывая и совсем не смущаясь. В институтские годы ей было бы обидно за проигнорированный флирт, сейчас она ценит, что у нее за спиной — собственная гвардия, персональный отряд, состоящий полностью из офицеров. Чести и честности в них больше, чем здравомыслия, и за Анечку они, конечно, без колебания встанут горой — этого ей достаточно. И — если быть до конца откровенной — одно это гораздо больше, чем всё, что когда-либо давали ей отношения.

Chapter Text

Иногда по ночам Сереже снятся те, кого он не смог вытащить.       

Они приходят светлыми образами, метафорой украденной свободы — расплывчатыми фигурами в белых тогах — иногда в тернии надо лбом, иногда с ослабленной петлёй на шее. Смотрят без упрека, без укоризны, ласково. Их взгляды дыру выжигают в Сережиной душе, и он задыхается, задыхается, но смотрит, пока от нехватки воздуха не подскакивает в темноте с постели — кидается к выключателю, ощупывает стол, шкаф, книги на полке. Наливает стакан ледяной воды. Утром после такого он приходит на работу с синяками под глазами, потому что толком так и не выспался.       

— К Саше приходили. Из розыска, — тихо говорит Миша. — К Саше Пушкину. За чеченское расследование. Наверное.       

Сережа с громким стуком опускает на стол кружку. Миша продолжает:       

— Официального заявления «Современника» пока нет. Но все и так ясно.       

За окном — солнечное чуть-чуть морозное утро, белые лучи январского света сквозь стекло трогают тонкие занавески. Миша ставит перед ним тарелку с сырниками, кладет с одного края вилку, с другого — маленький пластиковый контейнер с медом, как в самолетных наборах.       

— Ешь.       

— Спасибо, — улыбается Сережа, срывая фольговую крышку.       

Офис оживает.       

Ровно в десять приходит Трубецкой — вваливается в дверной проем, громко декламируя запланированную речь на выдвижение, в черном пальто, усеянном снежинками. Он обнимает счастливого смеющегося Рылеева с картонной подставкой на два стакана в свободной руке и желает команде доброго утра так, словно это часть его вдохновенного монолога. Сережа смотрит на них и не может насмотреться — без зависти, без горечи, вопреки всему: он думает только о том, что из Кондратия — не леди, конечно, но отличное первое лицо государства получится.       

— Главред «Современника» в прямом эфире, — негромко сообщает Паша из-за своего стола, когда в общем разговоре наступает короткая пауза. — Идите сюда.       

Сережа начинает планировать правозащитную кампанию раньше, чем реально вникает в суть обращения. Они склонились над Пашиным ноутбуком, на экране — усталое серьезное лицо Гавриила Романовича.       

«…нападения на журналистов… ни при каких обстоятельствах — никогда — недопустимы… мы помним убийство Анны Политковской… Требуем независимого расследования… Редакция убеждена, что за давлением стоит…»       

Расследование Саши Пушкина висит в топе «Ютуба» вторую неделю, Саша Пушкин ездил на Кавказ и там наснимал скандального — на фоне невероятно красивых пейзажей и гостеприимных людей. В Грозном практически в подполье они в конце года все-таки открыли региональный штаб.       — Пикеты, — говорит наконец Миша. Только тогда, поморгав и осмотревшись, они понимают, что обращение давно закончилось, а Пашин ноутбук транслирует застывший ролик.       

— Митинг, — кивает Трубецкой, нахмурившись.       

— Петиция, чтобы увеличить охват, — тихо, но уверенно добавляет Рылеев.       

Адвокатская работа по таким делам зачастую напоминает борьбу с ветряными мельницами. Сережа кивает, мысленно прикидывая, скольких человек в зале суда и за его стенами будет достаточно, чтобы общественный резонанс компенсировал его бессонные ночи.

Chapter Text

В зале было тихо, словно они собрались ни много ни мало на коронацию или на казнь. К счастью, в действительности речь не шла ни о первом, ни о втором.       

— У меня затекли руки, — пожаловался Ипполит. — Можно я это куда-нибудь поставлю?       

— Поставь на пол, — по-братски предложил Сережа, упорно продолжая играть в «Тетрис» словами на экране — текст публикации ни в какую не желал умещаться в бессердечные двести восемьдесят знаков.       

— На пол жалко. — Ипполит расстроено поджал губы.       

— Тогда не ной, — пожал плечами Паша, отрываясь от ноутбука. — Тебя никто не заставлял.       

Для приличия Ипполит разочарованно вздохнул, перехватывая коробку. Коробка была красивая — Миша лично потратил пару часов, чтобы её расписать, и еще пару, чтобы бить по рукам всех желающих потыкать сохнущую краску. Паша доброжелательно улыбнулся.       

— Можем начинать.       

Сам Миша не появлялся за сценой с прихода первого волонтера. В драгоценной коробке ждали своего часа пятьсот подписанных экземпляров Конституции, разложенные в стопки заботливыми руками берегущего бумажное наследние Кондратия, и пятьсот же круглых значков, изготовление которых озолотило ближайшую к офису типографию. Делали, разумеется, снова в последний момент.       

Сергей Трубецкой нервно мял исполосанный рукописными правками листок и напрочь отказывался чувствовать себя звездой мероприятия.       

— Как настрой, Ваше Превосходительство? — хмыкнул Паша в его сторону.       

Сергей поморщился на обращение, дёргано улыбаясь уголком губ.       

— Мы еще не выиграли.       

Еще не выиграли, — кивнул Паша. — У тебя есть время привыкнуть.       

Ипполит пристроил коробку одним углом на тонкий подоконник. Было страшно неудобно в силу высоты подоконника.       

— Это звучит просто ужасно. Сразу хочется спать.       

— Не хочу мешать, но, — Муравьев-старший-из-двух-присутствующий закашлялся, — у нас тут как бы полстраны в эфире. И они явно чего-то ждут.       

— Экраны работают, свет в порядке, валите на сцену, господин кандидат, — Паша встал с облезлого компьютерного кресла, коварно ткнул Сергея между лопаток, заставляя дернуться и неестественно выпрямить спину. Сергей отдал ему настрадавшийся лист с таким видом, будто отдает извергу любимого и единственного ребенка.       

— А можно я не пойду?       

— Нельзя, — просто припечатал Паша. — Рылеев тебя убьет.       

Словно по щелчку пальцев появившийся с мороза Рылеев в традиционно расстегнутом пальто, придававшем ему крайне поэтичный и не менее непрактичный вид, поймал его как раз вовремя, чтобы вправить в нагрудный кармашек пиджака шелковый платок, сложенный ровным треугольником.       

— И ты ради этого в штаб бегал?! — неверяще округлил глаза Паша. — Мы бы никак не обошлись без… Ладно, я молчу.       

— Бесконечный День сурка, — пробормотал себе под нос Сережа Муравьев, то ли приложив ладонь ко лбу, то ли уже скорее приложившись лбом к ладони. — Каждый раз одно и то же.       

Кондратий убежал в зал занимать законное место на первом ряду. Сергей еле заметно тронул двумя пальцами скулу, где остался невидимый отпечаток поцелуя, нацепил самую красивую улыбку, кивнул всем напоследок и шагнул за кулису.       

«Всё у нас, то есть у них, через жопу, — мысленно взвыл Ипполит. Чудом пресек побег на пол коробки, воспользовавшейся его потерей бдительности, и с нескрываемым обожанием додумал: — Зато от чистого сердца».

Chapter Text

«Всем привет, в эфире «Русская правда», с вами, как ни странно, всё еще Павел Пестель, и следующий час мы традиционно посвятим обсуждению внутриполитической жизни в нашей стране. Первые полчаса я буду говорить о результатах работы региональных отделений «Союза спасения» за последнюю неделю, после чего перейду к ответу на вопросы, которые вы присылали нам в «Твиттере» и через форму на сайте. Напоминаю, что у нашей партии пока еще есть сайт, который пока еще не заблокирован и работает без впн, там на главной странице есть красная кнопка…»       

Паша разговаривал с вебкой, не прилагая для этого хоть сколько-нибудь видимых усилий. Группу поддержки, закрывшуюся со второй бутылкой шампанского и остатками конфет на кухне съемной квартиры, спокойный тон за стеной единогласно поражал: Паша говорил так, словно ничего необычного не произошло, а день ничем не отличался от других. Возможно, его эмоциональный всплеск просто выражался иначе — в форме титанического самообладания. Остальных по-прежнему потряхивало.

 

Утро было солнечное, безветренное и наполненное предвкушением чего-то особенного. У крыльца Центральной избирательной комиссии столпились журналисты, в некотором отдалении вторым, менее плотным кольцом — особенно любопытные прохожие. На крыльце, с трудом удерживая оборону, спиной к спине стояли Миша Бестужев и Петя Каховский. Стратегически удачный выбор позиций обеспечивал им возможность давать комментарии и располагающе улыбаться в камеры сразу на два фронта.       

— …Так что это все, кто приехал. — Петя кивнул на вход и показал в камеру шесть загнутых пальцев. — Необходимый минимум. Сейчас много работы, мы все нарасхват.       

Миша, краем уха уловивший его ответ, с теплотой вспомнил, как было единогласно принято решение именно их делегировать в Москву подавать документы в ЦИК — мол, вы, ребята, только этим и живете последние много лет, всю душу вложили в кампанию, вам и ехать.       

— Когда собираетесь обратно? — полюбопытствовал забавный репортер в огромной красной куртке.       

— Завтра утром. «Сапсаном», — пожал плечами Миша. — Простите, не задержимся. Мы же не в отпуске. Нам только зарегистрироваться.       

— Это не должно занять много времени, — влезла еще одна журналистка. — Расскажите про планы на день. Что будете делать, когда Сергея зарегистрируют?       Вопрос был — обычный, в общем-то, был вопрос. Но почему-то он застал Мишу врасплох.       

— Откроем шампанское, — ляпнул Миша первое, что пришло в голову. По Фрейду, первой пришла в голову правда: накануне вечером, сразу после приезда и размещения в уютной московской квартире, вместо ужина они первым делом отправились в ближайший пристойный, как выразился Кондратий, алкомаркет — за приличным, как выразился Трубецкой, шампанским. Шампанское убрали в холодильник и на крови поклялись не трогать раньше положенного.       

— А если — такого быть не должно, но вы ведь теоретически допускаете такую возможность — если вдруг не зарегистрируют?..       

— Откроем шампанское! — терять Мише уже было нечего. — Выпьем и застрелимся.       

Петя, обычно устойчивый к любому юмору и отпускающий суицидальные шутки за завтраком, аж поперхнулся.

 

Паша вошел — практически вплыл — на кухню, медленно и привлекая к себе все внимание, через час. На лице у него была написана вселенская усталость и много драматизма.       

— Миш, а Миш.       

Миша опрокинул в себя остатки того, что булькало в бокале. Повисла некоторая театральная пауза. Паша плюхнулся на стул.       

— Поздравляю, — сказал он и закинул в рот конфету. Миша поднял бровь. — Ты самая обсуждаемая фигура сегодняшней программы. После него. Сергей попытался сделать вид, что ему это не льстит, но вышло не слишком убедительно.       

— Они вывели тег #выпьем_шампанского_и_не_застрелимся, Миш. С фотками и историями. Мне пришлось это в прямом эфире разгребать.       Пашиного картинного недовольства хватило еще на несколько секунд. Он сам же первым и усмехнулся. А потом — вытащил из кармана мятую пачку, прикурил от брошенной на столе зажигалки Каховского и откинулся на спинку стула, вытягивая ноги, радостный и вдруг расслабленный, абсолютно удовлетворенный жизнью человек, как это всегда бывает, когда делаешь свою работу не зря.

Chapter Text

Утро четырнадцатого февраля началось с того, что Миша загремел в ментовку. Об этом он торжественно сообщил по телефону тихо-мирно попивающему утренний кофе Сереже, недовольно комментируя условия, в которых его катают по центру Питера, и в завершение пламенной речи добавил: «Я, короче, вообще не понял, за что! Он был даже не политический!»       

Позднее выяснилось, что стражей порядка смутило не столько содержание плаката («Держаться за руки во время расстрела» — совсем, конечно, не политического) и даже не связка шаров-сердечек, а бутылка шампанского у Миши в руке. Которая, по его собственным словам, носила характер исключительно декоративный. Но это выяснилось позднее.       

— Скажи, что не будешь разговаривать без своего адвоката, — пробормотал Сережа, залпом допивая остывающий американо. На офисном столе печальной стопкой лежали неразобранные документы. Ленивого завтрака не вышло. — Где, говоришь, тебя искать?..       

...Беседа получилась короткая и почти дружеская. Сережу в этом ОВД знали и в лицо, и по имени. Через двадцать минут он бодрым шагом возвращался к припаркованной в соседнем дворе машине, а рядом чуть ли не вприпрыжку скакал освобожденный Миша: настроение у него резко улучшилось, энергия била ключом. Изъятую в отделении связку шаров ему вернули вместе с плакатом, шампанское он оставил там добровольно, подмигнув каждому из сотрудников и пожелав обязательно встретить свою любовь.       

Совместными усилиями они запихивали шарики в салон. Миша дрожал над каждым, чтобы не дай бог не лопнул, но помощи от него было мало — в основном он только сокрушался, что его перформанс мало кто успел увидеть, и прижимал к груди яркую картонку-плакат в свеженьком гладком ламинате.       

— Добрые тебе попались надзиратели, — хмыкнул Сережа. — Могли бы и отобрать из чистого злорадства. Ты у нас все-таки лицо медийное.       

— Я сказал, что они не сдадут пластик на переработку, и мы все умрем к 2050 году. А я этого не хочу.       

Сережа прекратил запихивать шарики и уставился на Мишу то ли с недоумением, то ли с восхищением в глазах. Миша пожал плечами:       

— Просвещаю население. Может, у них еще есть шанс.      

Дверцу наконец удалось закрыть. Шарики прилипли к окнам, создавая впечатление, что автомобиль случайно отбился от свадебного кортежа. У Миши по-художнически горели глаза и путалось в волосах утреннее солнце. Сережа хотел протянуть руку и поймать луч, золотящий подобие прически и синеватые полукруги под глазами, но вместо этого дернул за ручку с пассажирской стороны и подтолкнул Мишу в салон.       

— Когда ты ел последний раз, борец с глобальным потеплением?       

Миша недовольно засопел, явно пытаясь избежать ответа на неудобный вопрос, и принялся вновь изучать собственный плакат, как будто видел его впервые в жизни. Сережа обошел машину, забрался на водительское кресло и повернул ключ в замке. В офисе ждала, конечно, гора унылых бумаг, но раз уж всё так вышло — можно, пожалуй, и позволить себе наконец нормальный завтрак. Он, в отличие от некоторых, на голодный желудок работать не умел.

 

Сергей зашел в офис, как обычно, в десять, и не сразу понял, что не так. А когда понял — еле сдержался, чтобы не начать допрашивать сотрудников с целью выявить автора инсталляции.       

Какой-то умник притащил на работу гелиевые шарики, прилипшие теперь к потолку над всеми столами. Огромные красные сердца. Много огромных красных сердец, создающих абсолютно нерабочую атмосферу.       

— Привет и с праздничком, — пропела Аня Бельская, раскачиваясь на стуле и наматывая ленточку от одного такого на палец. — А где букет для Рылеева?       

— Будет в обед курьерской доставкой, — безэмоционально ответил Сергей, стараясь поменьше озираться по сторонам. — Что это? Волонтерская самодеятельность?       

— Спроси своих партайгеноссен, — ухмыльнулась Аня. — У нас тут не избирательный штаб, а филиал «Давай поженимся». Они б еще ангельские крылья нацепили.       

Ага. Муравьев с Бестужевым, значит. Сергей покачал головой — от этих двоих вполне можно было ожидать — они своим поведением напоминали эталонную парочку из романтической комедии. Сережа изящно и тонко шутил, Миша вис на его локте и смеялся, как будто это не он накануне вечером рассказывал древние матерные анекдоты. Миша с кулаками кидался на бойцов ОМОНа, утаскивающих Кондратия в автозак, Сережа хватал его за капюшон, но в итоге ехал вытаскивать обоих. Миша фонтанировал идеями, Сережа соглашался на все, незаметно для Миши корректируя планы и придавая им большую реализуемость. Миша был сильно, порывисто, по-дурацки влюблен. Сережа был влюблен спокойно, осознанно и совершенно безнадежно. Оба молчали, как белые офицеры на допросе в НКВД.       

Сергей прошел через проходной «студийный» кабинет на кухню. На кухне была открыта форточка, за столом сидел Каховский и дымил чем-то довольно крепким.       

— Привет, — кивнул Сергей и сел напротив.       

— Поздравляю. С Днем психически больных в Германии, — хмыкнул Каховский, туша окурок. Помолчали еще немного. Наконец Сергей со вздохом сказал:       

— Петь. Да, дурацкий повод, но. Раз такой приторный праздник. Извини за понедельник, ладно? Я был неправ.       Каховский собирался сказать что-то, но промолчал, только махнул рукой и ободряюще улыбнулся.       

— Мне надо вообще осторожнее выбирать слова. А ты классный юрист. И без вас с Муравьевым нас бы всех давно пересажали, — добавил Сергей. Стало вдруг очень хорошо на душе — спокойно и никаких угрызений совести.

 

В обед случился переполох.       

Все началось с того, что Ипполит, неожиданно освободившийся на всю вторую половину дня, решил непременно заявиться на работу к брату и попытаться навязать свою помощь. Пока придумывали, чем занять Ипполита (по закону подлости, при наличии лишних свободных рук почти не имелось лишней работы), приехал курьер и стал обрывать телефон Рылеева, потому что его не пускали на проходной. Рылеев начал допрашивать присутствующих, что это значит. Большинство понятия не имело, Трубецкой отпирался в стиле МИДа («ничего не знаю» и «не докажете»). Через пять минут бестолковых расспросов и настойчивых звонков Рылеев все-таки психанул, накинул на плечи пальто и ушел спасать доставщика. За следующие пять минут, пока его не было, Ипполит чуть не форматировал важную флешку, у Миши суициднулся ноутбук, Сережа Муравьев подавился конфетой, и даже адекватный Петя обжегся зажигалкой. Наконец, через секунду после того как счастливый шокированный Кондратий вернулся к ним с ужасно красивым и ужасно неудобным букетом, электричество моргнуло всеми лампочками сразу и выключилось.

— Пиздец, — резюмировал Петя.       

Посидели в выразительной тишине. А потом Паша сказал:       

— Надо бы поздравить девочек.       

Аня ушла в магазин, Наташа уехала в политбюро «Союза» с пришедшей не на тот адрес корреспонденцией. То, что кроме Паши это совершенно никому не пришло в голову, в очередной раз напомнило очевидную истину: мозгов у Паши было на всю команду.       

— Давайте купим торт, — предложил Миша. Пока самый технически подкованный специалист воскрешал его ноутбук с начатым макетом, делать ему было нечего. — Я даже могу сам сходить в магазин.       

— Нет, — категорически возразил Сережа Муравьев. — Тебя там снова задержат. Я не знаю, за что, но прямо предчувствую, что так и будет.       

Петя хохотнул и кинул в Мишу скомканным черновиком.       

— Я схожу, — вызвался Рылеев. — Сереж, пойдешь со мной?       

Паша закатил глаза, но от комментариев — исключительно в честь праздника — воздержался.

 

Утро пятнадцатого февраля началось с того, что Сережа попытался вылезти из постели, но был уличен в попытке побега и схвачен за руку в последний момент. Здравомыслие подсказывало Кондратию, что это не самое добросовестное поведение, но удержаться было сложно.       

— Мы не можем оба прогулять работу, — вздохнул Сережа с заметным сожалением. — Надо идти. Россия сама себя не спасет, все дела.       

Кондратий потер глаза, потянулся к нему, выпутываясь из одеяльного кокона, но к огромному своему разочарованию напросился не больше чем на аккуратный поцелуй и нежную улыбку.       

— Поспи еще.       

— Расхотелось.       

Сережа умылся, переоделся, наскоро уничтожил бутерброд, параллельно сделал кофе сонному Кондратию и собрался уходить. Кондратий влез в сережин свитер — в квартире было прохладно из-за вечно поставленных на проветривание окон — и всеми силами пытался этому воспрепятствовать. Но общественное одержало верх над личным, Сережа поцеловал его еще раз на пороге (коленки опять подкосило) и все-таки ушел.       

Кондратий выпил даром доставшийся кофе. Покопался в сережином кухонном шкафу, нашел печенье, которое сам же и купил неделю назад. Подумал, что надо бы разобраться с промежуточной отчетностью, иначе в конце месяца у них будет адский ад — к счастью, напрягать филологические мозги математикой не приходилось, за него все считал «Эксель». Вместо этого он взял телефон и настрочил сообщение Мише.       

«Меня сегодня не будет. Пришлю смету Паше на почту. Проследи, пожалуйста, чтобы Трубецкой не заработался и поел».       

Печатать было не очень удобно: рукава наползали на ладони, Кондратий тихо возмущался, подтягивал их, но упорно не закатывал. Свитер пах немного ополаскивателем для белья и много — Серёжей.       

Миша набивал ответ долго, наверное — писал, стирал и переписывал заново. Наконец прислал: «Хорошо отметили?»       

Почему-то за двумя короткими словами отчетливо чувствовалось желание подъебать. Кондратий просидел пару минут, занеся палец над экраном, потом подумал, что гулять так гулять, и вместо дежурного ответа сбросил фотографию с предыдущего вечера. Миша мог сколько угодно язвить и отбиваться от его непрошенных советов тонким юмором и обвинениями их в излишней розовосопливости — он был слишком, слишком доволен жизнью, чтобы вестись на провокации. Да и потом — если закончатся аргументы, то здесь, в отличие от личной беседы, можно просто перестать отвечать.

Chapter Text

Про новое японское кафе недалеко от офиса Анечка узнает от Сережи. Просто у Анечки есть глаза, уши и, в отличие от окружающих её талантливых придурков, какая-никакая способность правильно трактовать чужие чувства и поступки.       

— Ты же не любишь суши? — она хмыкает, кивая на бумажный пакет с круглым логотипом у Сережи в руке.       

— Миша любит, — с готовностью рапортует Сережа, тут же выкладывая все подробности, о которых никто не просил: какие именно, сколько, с имбирем и соевым соусом, но без васаби («эта зеленая каша даже выглядит мерзко»); как удачно в соседнем здании открылось маленькое заведение под вывеской с иероглифами и как мало в соотношении цена-качество он там оставил без учета чаевых. Анечка ему кивает — понимающе: свободные уши несчастно влюбленному нужнее, чем искреннее сочувствие. Её, правда, в последний раз никто не выслушивал, но к чему поминать старое.       

Аня давно уже больше не смотрит Сереже вслед тоскливым взглядом — пожимает плечами, усмехается и машет рукой: что с него взять? А информацию принимает к сведению, ставит галочку в воображаемом ежедневнике напротив пятницы.       

— Знаете, что я Вам скажу, дорогая моя НатальМихална, — вкрадчиво-душевно предлагает Анечка в пятницу, приобняв Наташу за плечи, — а не жахнуть ли нам с Вами по стопке саке?       

Уютное японское местечко, с потрохами сданное Муравьевым несколько дней назад, оказывается и впрямь удивительным средним арифметическим между ценой и качеством с небольшим перевесом в сторону второго.      

— За нас, за девочек, — говорит Анечка, прежде чем опрокинуть первый шот. Наташа улыбается с диванчика напротив и снимает её в «Бумеранге», ест суши вилкой, не испытывая ни малейших угрызений совести, рассказывает про то, как в восьмом классе красила волосы зеленкой, мечтала о домашнем животном и больше всего на свете хотела съездить в Прованс, когда вышла та ужасно навязчивая песня.       

— И вообще это просто нечестно, — говорит Наташа уже под кофе, картинно стуча кулаком по столу без малейшего реального усилия.       

— Что нечестно?       

— Все нечестно!       

Аня смеется.       

— Вот сколько ты утром укладываешь волосы? — спрашивает Наташа и тут же продолжает, не дожидаясь вербального ответа: — И я о чем. Я тоже. Но я могу полчаса укладывать волосы, еще полчаса краситься и подбирать туфли под пиджак, а… а Рылеев приходит с бардаком на башке, с синяками под глазами и в свитере своего мужика, и все равно выглядит лучше.       

Наташа выглядит такой искренне возмущенной, что Аня вдруг начинает смеяться — сначала тихонько, потом вдруг хохотать в голос, чередуя смех с извинениями («Аня, блин, не смешно!» — «Извини, Наташ, извини, пожалуйста, но у тебя такое лицо»), и вдруг ловит себя на мысли, что ей хочется рассказать. Рассказать что-то такое же — про волосы и зеленку, про песню из девятого класса. Про несчастную любовь, если бы она до сих пор была.       

— Слушай, — предлагает тогда Анечка, чуть отдышавшись, — а что если мы сейчас поедем ко мне и будем до ночи смотреть все части «Бриджит Джонс», обложившись бумажными платочками?       

Анечке вдруг — если честно — совсем не хочется говорить о политике. Анечка пытается не думать об этом, но мысль все-таки просачивается в сплошной поток притаившимся американским шпионом: на самом деле у нее никогда раньше не было подруг.

Chapter Text

Lass uns drauf aufs Dach, da ist der Himmel näher

Hey, die Zeit ist knapp, zusammen haben wir mehr

 

Перегруженный мозг решительно отказывается соображать. Листок с таблицей валяется рядом на полу, а от строчек и цифр, в них вписанных, рябит в глазах. Опираться спиной приходится на коробку — неудобную коробку, одну из кучи коробок, содержимое примерно половины из которых Кондратий всё-таки смог пересчитать и даже почти ни разу не сбиться. Но если в ближайшие полчаса он увидит ещё хотя бы одну брошюру, газету или футболку — честное слово, его терпение всё-таки лопнет.       

Будь проклят тот день, когда ему выдали партбилет в Центральном политбюро «Союза спасения». Будь проклят тот день, когда он же сам и упросил Трубецкого стать их кандидатом на грядущих выборах. Будь проклят тот день, когда Трубецкой легким движением руки в ответ назначил его руководить кампанией. И кто только, в самом деле, придумал эту тупость — «Если хочешь, чтобы было нормально, делай сам»?!       

В принципе, задача предельно проста: Кондратию просто нужно сейчас сделать то, что он умеет очень хорошо — наплевать на объективные потребности уставшего организма, активировать секретные энергетические резервы и заставить себя функционировать еще пару часов. А потом коробки с сувенирами, агитматериалами и канцеляркой закончатся — не бесконечны же они, в конце-то концов — и можно будет пойти домой. Там, конечно, не сразу спать: сначала несколько постов во все соцсети, подкорректировать с учетом средней целевой аудитории в каждой из. Приготовить что-нибудь нормальное, потому что неделю питаться лапшой не самая здоровая идея. И…

 

…Серёжа заходит очень тихо: не хлопает дверью, не спотыкается о сваленные у дверей транспаранты, свернутые тугими трубками — перешагивает, знает, что они там. Наклоняется к нему, чтобы забрать из уставших пальцев ручку, заворачивает в плед и поднимает на ноги. Кондратий пошатывается, валится на него, но все равно возражает:       

— Там это… надо еще перебрать…       

— Не надо, — перебивает Сережа, придерживая его и потихонечку подталкивая к выходу. — Склад никуда не убежит. Пойдем подышим.       

Кондратию не нравится, что его оторвали от работы, не нравится, что табличка осталась валяться на полу вместе с ручкой. Он до последнего тянет руки к коробке, приговаривая, что все у него нормально и вообще он даже еще не устал, и затихает только, когда Сережа обнимает его. Обнимает так крепко, что как там ребра не трескаются — клише, но вполне актуальный вопрос. Кондратий не спрашивает, потому что просто физически не может, и только возмущенно дышит в плечо, беспомощно шевеля руками под пледом.       

— Кондрашеньку вызволили из заточения, — фыркает Аня. — Слушайте, а может, нам его споить? Кондрашенька, хочешь мартини?       

Кондратий собирается ответить в том же нарочито снисходительном тоне, но на затылок предупреждающе ложится сережина ладонь — хоть сейчас просто помолчи, прошу — и желание, в принципе, быстро сходит на нет. Но это, конечно, из-за усталости.       

— Отставить спаивать Рылеева, — на всякий случай предупреждает Муравьев. — Я почти всё. Сейчас допишу и доразберу склад.       

Кондратий снова хочет заговорить — поблагодарить на этот раз — но Сережа тащит его к выходу, не учитывая подобные незначительные детали, и слова таят на языке, так и не прозвучав.

 

— Я не знал, что тут бар.       

— Мне Миша рассказал.       

Кажется, не только Аня думает, что лучший выход из ситуации — все-таки Рылеева напоить. Сережа вручает ему высокую стеклянную кружку, от которой специями пахнет, кажется, за несколько метров, и принимается шарить по карманам пальто. Когда успел накинуть, выходили же в обнимку, — непонятно, с каких пор в барах варят глинтвейн — тоже.       

— Это пунш, — комментирует Сережа, словно прочитав мысли. — В нем виски.       

«Слабее тебя сейчас просто не проймет», — читается дальше, но вслух не звучит.       

То, что крыша бизнес-центра, где расположился их офис, никогда особо не пустовала, знали все, что там было — никто из команды трудоголиков не проверял. До Миши. Миша по нелепой случайности однажды промахнулся кнопкой в лифте. Но, в общем, больше на последний этаж так никто и не ездил — до этого момента.       

— Я перегибаю, да? — нехотя говорит наконец Кондратий после пары глотков. Виски наверняка сейчас ударит в голову, и он почти не будет против. Ему тепло то ли от градуса, то ли от пледа: ранняя весна пока практически не ощущается, здесь без полного остекления, наверное, холодно еще. Зато вдалеке над зажигающимися огнями города расплывается закат, над головой огоньки, и почти получается не думать про забытые внизу коробки.       

— На, — говорит Сережа, втыкая ему в ухо наушник. Ну да. Беспроводные яблоки. Кондратий отстраненно думает, что он был, наверное, первым человеком в России, который их купил.       

Вопреки ожиданиям, в уши льется не Эйнауди и не «Апокалиптика» — он ничего против не имеет, но — а что-то ритмичное, вдруг сопровождающееся приятным немецким текстом; Сережа обнимает его через плед («Людям абсолютно наплевать, поверь, особенно после Сенатки осенью») и ждет до самого конца песни. Ничего не делает, ничего не говорит, просто ждет. Потом улыбается краешком рта:       

— Я погуглил перевод. Но если что не так, извиняй.       

Кондратий улыбается тоже, хотя утомление, кажется, вытянуло из него все эмоциональные силы. В голове воцаряется наконец приятная пустота; кружка стучит донышком о ближайший столик, до которого он может дотянуться, не делая лишнего шага в сторону. Под пальто у Сережи водолазка, застегнутый на одну пуговицу пиджак, тепло — Кондратий обнимает его, отворачиваясь спиной к розовому закату, и мир вдруг, действительно, совсем маленький и совершенно безоговорочно брошен к их ногам. А небо близко-близко.       

— Все так, Сереж, — говорит он еле слышно. Плед сползает с плеча, Сережа поправляет его и не убирает руку. — Все так.

 

 

Zeitdruck, m: досл. "давление времени"; необходимость выполнить большой объем работы в короткий срок.

Zeitnot, f: досл. "потребность во времени"; ощущение катастрофической нехватки времени на что-либо.

 

Поднимемся на крышу, оттуда небо ближе;

Времени мало, давай сложим — будет больше.

Mark Foster — Wir sind groß

Chapter Text

Сашка влюбляется так же стремительно, как сочиняет броские заголовки для самых провокационных статей «Современника».

 

      Его освобождают в зале суда. Перед приговором он зачитывает стихи, по легенде сочиненные здесь же, во время заседания (никому знать не следует — он готовился двое суток); щелкают камеры, ведется несколько прямых трансляций, на сидящем по правую руку Сергее Муравьеве лица нет: он снова сделал все возможное и даже больше, но дальше — зависит не от него.       

— Товарищ, верь, — Сашка толкает его локтем в бок. — Взойдет она, звезда… А если нет…       

— Саш, — пытается возразить Сергей. Судьи нет примерно пятнадцать минут.       

— Замолчи, — исчерпывающе отвечает Сашка. Пожимает плечами. И принимается качаться на стуле под неодобрительные взгляды стоящего за спиной репортера «Новой».

 

На улицу он вываливается вместе с шумной ликующей толпой, счастливый, окрыленный; «СВО-БО-ДА!» — поет толпа; Сашка тащит за лацкан пальто настоящего героя этого утра — всё потому, что Сергей изо всех сих пытается сам прикинуться чьим-нибудь пальто и тихонько слиться с импровизированной пресс-конференции. Но Сашка ему слишком благодарен за буквально выдранную из лап правосудия вольную, поэтому и слиться ожидаемо не дает.       

— Оковы тяжкие падут, — кричит он через голоса собравшихся, — темницы рухнут, и свобода, — спотыкается на ступеньках, пытаясь застегнуть куртку, не попадает «молнией» в замок и быстро оставляет бесполезную затею, — вас встретит радостно у входа, и братья меч вам отдадут!       

Он улыбчивый, остроумный, самую малость зазнавшийся от пришедшей при жизни славы, неприлично кудрявый и чуть не охрипший от постоянных попыток переорать скандирование. Шутит о себе, о друзьях, о дурацкой власти и о только что захлопнувших папку с его делом судьях. А потом — смотрит прямо перед собой и неожиданно замолкает. Растерянно моргает и понятия не имеет, что сказать.       

У журналистки темные волосы, собранные в высокий пучок, профессиональная хватка тонких пальцев вокруг диктофона, острые локти, которыми она без труда распихивает собравшихся, и совсем молодое лицо.       

— Саша, здравствуйте, ответите на несколько вопросов для студенческого СМИ?       

О.       

О.       

Это многое объясняет.       

— Разумеется, — резво отвечает Сашка, — все для вас.       

Что за подстава, воет он про себя, я на это не подписывался. Непрекращающийся текст в сашкиной голове уже приобретает вполне осязаемую форму, а у девчонки, вообще-то, диктофон убран в чехол с белым издевательским «зе вышка» (Сашка думает, что все-таки ненавидит транслит и моду на названия со строчной), у девчонки, на минуточку, джинсы подвернуты и блестящий розовый макияж на глазах.

 

— Если что, — буднично говорит Сергей, прежде чем они прощаются у метро, — у нас Миша учился тут, в питерской Вышке на графдизайне. Относительно всех нас еще можно сказать, что недавно.       

— Ясно, — кивает Сашка, изображая китайский болванчик. — Спасибо за помощь, ребята, независимые СМИ вас не забудут, Сереже привет и скажи, что мы проголосуем всей редакцией.       

Сашка борется с совестью весь день и довольно долго одерживает верх, но народная мудрость гласит: после двух часов ночи не происходит ничего хорошего. При должном пролистывании вниз в инстаграмных подписках Бестужева можно найти аккаунты вышкинских СМИ, а дальше все предельно просто — о дивный новый мир — никто не откажется от собственной минуты славы, если этому кому-то удалось взять интервью у фигуранта самого резонансного политического дела последних месяцев.       

Её зовут Наташа, она — дочка предпринимателя и лучшее, что есть на факультете журналистики в этом спорном во всех отношениях заведении. У неё посты про современную музыку, котиков, самодельные торты и текущую президентскую кампанию, а в статусе — невесть когда уже вписанный кусок сашкиного стиха из зала суда, сплошь маленькими буквами и без запятых. Ей восемнадцать — и два с половиной года до выпускного.       

Сашкино лицо впечатывается в клавиатуру так, что «Подписаться» нажимается без малейшего его участия.

Chapter Text

В жизни бывают моменты, когда слабо верится, что все подошло к концу. Когда привыкаешь к чему-то настолько, что кажется, будто так всегда было и должно теперь быть до скончания времен: что каждый день будет начинаться с планерки для волонтеров и мишиного выпуска утренних новостей, а мем с котами, приколотый Наташей на общую доску, не потеряет своей актуальности послезавтра. Тот, кто придумывал эту общественно-политическую традицию, вряд ли что-то подобное имел в виду, но сейчас — апрельское солнце отражается в глянцевом календаре, во всех лентах застой, и даже рабочий чат будто вымер — в «дне тишины» совсем просто усмотреть нечто почти обрядное, почти сакральное: запомни все таким как есть, оно больше не повторится никогда.       

Сережа, к счастью, «Фауста» целыми отрывками не цитирует, в крайности не впадает, да и вообще истерическим состояниям не подвержен. И все же непроизвольная рефлексия находит его, обернувшись в родную улыбку и совсем простые слова:       

— Посмотрим «Шерлока»?       

Память сережина похожа на музейный архив, аккуратный и качественно оцифрованный: по ключевым словам и гиперссылкам — вся доступная информация. Он мысленно кликает две тысячи двенадцатый и рисует из приблизительных представлений девятнадцатилетнего Мишу, который тогда из родного Нижнего приехал снимать московские протесты с одной только камерой наперевес и фантастическим запасом энтузиазма в пылающем сердце. Памятного шестого мая встретил Сережу Муравьева («Да, клянусь, в тот самый день, прямо на площади!» — восторженно пересказывал сам Миша гораздо позже), а через несколько лет ни с того ни с сего объявился на пороге Центрального политбюро уже здесь, в Питере. Оказалось: впечатлился, заморочился, забрал документы из Нижегородского государственного — перепоступил в питерскую Вышку на графдизайн. Сережа вспоминает, как слушали его тогда в состоянии близком к восхищенному шоку, дернули главное руководство, по собеседованиям прогнали в ускоренном режиме и партбилет выдали в тот же день, к вечеру: не хватало только, чтобы вдохновился чем-нибудь еще — такие нужны самим. Тогда Каховского повторно таскали по судам, трепали нервы и ему самому, и соратникам, Муравьев жаловался в ЕСПЧ и чуть не поседел, а сам Сережа чуть не бросил это все к чертовой матери. А потом, после одного из собраний, Миша позвал пятерых задержавшихся к себе под благовидным предлогом выпить, а сам — подключил ноутбук к экрану и как ни в чем не бывало сказал: «Посмотрим "Шерлока"?» Тогда, наверное, все и началось.       

— Давай, — говорит Сережа и идет заваривать чай. «Посмотреть "Шерлока"» — это больше, чем просто пересмотреть что-то давно наизусть выученное, но всегда приятное; это константа, это символ, это нечто вроде психологического якоря, когда особенно тяжко становится в путанице политических интриг. И он думает — вдруг — что они, кажется, впервые с Кондратием собираются несколько из этих тринадцати серий разделить на двоих, и что Кондратий последнюю неделю безвылазно ночует у него, и они вскрыли новую упаковку с зубной щеткой, и за ним следом сюда перебрался ноутбук, термокружка и два пледа. Набор, конечно, для выживания вечно простуженных трудоголиков. Следом он думает, что Рылеев, к счастью, с осени не болел; может, все-таки, существует прямая зависимость между этим фактом и тем, что Сережа активно содействует подбору гардероба в соответствии с питерской погодой.       

— Осторожно, горячо, — он ставит чашку на плоскую поверхность диванного подлокотника, — не сшиби.       

На экране крутится «Лондонский глаз», но Сережа любуется, хоть и в полупрофиль, счастливыми глазами счастливого Кондратия. Воспоминаниями его сносит куда-то между две тысячи двенадцатым и принятием Мишки в их ряды, а вместе с тем — в узкий круг самых-самых. Там он осваивается на посту зампредседателя, а гениальный Пашка дворами тащит его куда-то с криками: «Я тебе ща такое покажу!» и «Серега, клянусь, ты должен это увидеть!»       

Тогда оказалось, что Пашка тащил его окольными путями на Площадь Восстания, оказалось — затем, чтобы Сережа собственными глазами (ушами?) удостоверился: на Площади Восстания собралась к тому моменту уже приличная толпа зевак, подогнали автозак и обеспечили опергруппу, а все потому, что на фонарь (на фонарь, Карл!) залез обмотавшийся российским флагом кудрявый активист и читал оттуда стихи. Антиправительственного, само собой, содержания. Пока Сережа думал, что бы Пашке на это сказать (акция хорошая, конечно, зрелищно, здорово, но стоило ли ради этого перепрыгивать через мусорку?), стражи порядка все-таки взяли фонарь штурмом, сняли активиста, и вместо поэзии он обрушил на них такой широкий синонимический ряд, что позавидовал бы любой составитель словарей русской ненормативной лексики. «Ну что? Как?» — спросил Пашка, как будто акцию организовал он лично. Сережа выдернул Муравьева, Муравьев вызволил обаятельного матершинника из отделения, и «Союз спасения» пополнился еще одним идейным.

— Может, пиццу? — предлагает Кондратий на середине следующего эпизода. Это хороший знак: заработаться они все любители до голодного обморока — стало быть, день в самом деле напоминает выходной. Рука сама тянется к телефону.

— Сказали, сорок минут.

Кондратий выражает одобрение чем-то наподобие хмыканья, подползает под бок и устраивает голову на его плече. Сережа внезапно думает, что это доверие и вера в него — феноменальной тяжести ответственность, волей судьбы обрушившийся на него груз, к которому он не особо стремился, но от которого почему-то не хочется избавляться. Он однажды уже попытался. Запущенная случайной репликой, а теперь раскрутившаяся центрифугой, махина собственной памяти отбрасывает к последним выборам губернатора, к крайне странной обстановке, сложившейся тогда в демократической среде; Сережа вспоминает — как затянувшийся кошмар — серию откровенно провальных акций и не особо удачную саму по себе кампанию. Рылеев будто помешался на том проекте, ночами не спал, днями напролет работал, заливаясь энергетиками, а он сам по мере приближения решающей даты всё меньше видел смысла в происходящем в принципе. Поступил — наверное, правильно, рационально поступил, сам себя убеждал, что другого выхода не было: снялся с участия («Не хочу расколоть демократическую оппозицию»), призвал своих избирателей поддержать Романова («Отличным управленцем будет, если выиграет»), в дополнение — разругался с Рылеевым (стекла дрожали практически буквально) и еще полгода точно страдал необъяснимыми муками совести. Он, вообще-то, казался прав. Благодаря консолидированной поддержке вполне компромиссный Романов все-таки выиграл с небольшим процентным отрывом, рейтинг не пошатнулся, а вскоре наконец-то пополз вверх, и даже сам Кондратий, стиснув зубы, возмущаться перестал. Но муки совести никуда почему-то не делись.

— Ты готов переехать в Москву?       

На экране — темный Лондон и чудесный Лейстред. «Больше, чем великий. Он хороший человек».       

 

Сережа вздрагивает: вопрос застает врасплох. Он выпал, задумавшись, довольно надолго. Здесь, в настоящем, никто ни на кого давно не обижен, и Кондратий снова верит в него (грабли старые, зато любимые), но ему вдруг, во-первых, мерещится тщательно завуалированный подтекст, во-вторых — нестерпимо хочется сделать что-то такое, возможно, чуть-чуть безумное, но очень важное, что-то, красной нитью проходящее через весь последний год. Что-то, стоившее двух длительных административных арестов, ранних подъемов, часовых поясов и вложенного труда. Миллионных просмотров «Русской правды» и многотысячных прямых эфиров.       

 

— Готов, — говорит Сережа. У них еще целых полтора дня на то, чтобы решиться по-настоящему. У Кондратия в глазах огонь, от которого его собственная надежда, вопреки многим более рациональным доводам, вспыхивает сухой соломой, а горит — большим добротным поленом до самого рассвета. — Если к такому вообще можно быть готовым.       

 

Сережа не уверен, что когда-нибудь до этого их поцелуи так сильно горчили несказанными словами, но он думает — скажу, скажу потом, когда все получится— словно только тогда будет иметь на это право. Кондратий обнимает его за шею, практически перебравшись на колени, ноутбук сползает на кровать и захлопывается, курьер, наверное, вот-вот позвонит, и Сереже страшно — за людей, за будущее, за судьбу их общего дела, за всё на свете разом. Он не говорит об этом, только сжимает руки плотным кольцом — не выпутаться и не сломать. Даже если бы им и было, куда отступать, Сережа прекрасно понимает: он свой лимит вторых шансов уже исчерпал.

Chapter Text

Ein Hoch auf das, was vor uns liegt

Dass es das Beste für uns gibt

Ein Hoch auf das, was uns vereint

Auf diese Zeit

 

 

— А где Сережа?..       

Вопрос был, в общем-то, закономерный. Потому что еще накануне вечером, все-таки оживив ненадолго рабочий чат, они четко утвердили: решаем все свои дела до пяти вечера, потом собираемся в штабе. Кондратий ясно дал понять, что они придут вместе, а теперь вдруг заявился один. Вот Паша и задал единственный вопрос, который счел в этой ситуации логичным: «А где Сережа?»       

— Сережа спит, — вздохнул Рылеев после некоторой паузы. — У него нервы сдали. Паша покачал головой, как-то странно улыбаясь. Его лицо приняло некое покровительственно-снисходительное выражение, словно все вокруг были дети малые, а ему открылась вселенская истина. Кондратий оправдательно пожал плечами:       

— Мы вообще еле дошли до участка.       

Миша ожидаемо затребовал конкретики.

 

 

Биологические часы разбудили Рылеева в семь тридцать. Он поморгал в потолок, зажмурился и попытался снова провалиться в сон — к тому располагали все условия: накануне они улеглись хорошо если к трем часам, расчувствовавшийся Сережа сгреб его в довольно бесцеремонные объятия (было чуть-чуть душно, но не то чтобы неприятно) и в ультимативном тоне сообщил, что намерен проспать как минимум до обеда. Кондратий неразборчиво прошептал куда-то ему в плечо, что спешить им все равно некуда, и действительно отключился.       

Сейчас же он решительно не понимал, зачем организм врубил повышенный уровень готовности. Бесспорно, президентские выборы случаются не каждый день, тем более те, к которым имеешь непосредственное отношение, но ранним подъемом ведь делу не поможешь. Тем не менее, сна не было ни в одном глазу. В отличие от Сережи. Сережа дрых со счастливой улыбкой, обхватив его обеими руками. Кондратий предпринял попытку выпутаться. Сережа сжал руки сильнее, уткнулся носом ему в шею и сонно пробормотал, что он никуда не пойдет, и еще час прошел в созерцании потолка и последующих неудачных попытках встать. Потом стальная хватка наконец ослабла, шевелиться стало чуть проще, Кондратий вырвался на свободу, умылся, отчасти даже оделся и приготовил завтрак. Растолкал Сережу.       

— Ты чего так рано подскочил? — с большой неохотой пробормотал Сережа. — Иди в кровать.       

— Как это чего? — вытаращил глаза Кондратий. На кухне остывали блинчики, а два паспорта буквально прожигали дыру в столешнице. — Сереж, ты чего? Сейчас я тебя накормлю, и мы пойдем за тебя голосовать! Давай, проснись и пой, выборы сами себя не выиграют.       

Шокированно вытаращенные глаза нездоровенько поблескивали. Кондратий попытался за руку вытащить его из постели, но после непродолжительной схватки сам оказался пойман и затащен обратно под одеяло. Вопль праведного возмущения потонул в поцелуе.

 

 

— А можно без подробностей, — скривился Миша.       

— Это не подробности, — оскорбленно буркнул Кондратий. — Я просто…       

— А я хочу подробности, хочу, давай сюда все подробности, какие есть, — вклинилась Аня. Тут же подняла руки в оборонительном жесте, наткнувшись на уничижительный взгляд Паши: — А чего? Интересно же!       

— В итоге…       

— Интересно! — поддержала Наташа. — Расскажи, Кондраш, не слушай их, нам вот с Аней интересно. Сережа выглядит как омут с чертями, так что я не удивлюсь, есл-       

— Мы все еще здесь, — кашлянул Паша.       

— Хватит всуе поминать Сережу, — поморщился присутствующий второй Сережа. — О власти или хорошо, или никак.       

— Да почему, — не унималась Наташа. — Просто вы все моралисты и зануды.       

— Господи, просто замолчите и дайте уже мне договорить, — беспомощно взвыл слегка покрасневший Кондратий. Ситуация стремительно ускользала из рук. Миша изобразил рвотные позывы.

 

 

Уже стоя в прихожей — в джинсах, кроссовках и старой любимой куртке, простой и трогательно забавный — Сережа нервно переступил с ноги на ногу, подкинул и поймал ключи, похлопал себя по карманам (паспорт, кошелек, телефон) и сказал:       

— Я боюсь. Не знаю, чего, но боюсь. Если бы не ты, я бы сейчас развернулся и остался дома.       

— Дурак ты, Сереж. Умный, но такой дурак, — покачал головой Кондратий. Накрыл ладонью пальцы, нервно перебирающие ключи. — Поздно бояться.       Они помолчали еще немного. Дома было тихо. Рылеев посмотрел на него вдруг очень серьезно — немножко под углом, как это обычно получилось ввиду объективных причин — схватил за плечи, словно боялся, что он действительно вздумает отступить сейчас.       

— Ты теперь не за себя отвечаешь, Сереж. И не за меня, — получилось тихо, торопливо, но четко — будто каждое слово по отдельности. — И даже не за «Союз», и не за тех, кто в каталажке. Понимаешь?       

Сережа, конечно, понимал.       

Они вышли как есть, по-простому одетыми (Кондратий наотрез отказался менять домашние клетчатые штаны на что-то более презентабельное), сонными и со всклоченными волосами, пешком прошли до районной гимназии (интересно, во всех странах под избирательные участки отдают школы?), соприкасаясь локтями. Пресса встретила уже во дворе (спасибо, что не у подъезда), и когда Сережа улыбнулся в камеры, получилось совсем не вымученно.

 

 

В проценты на экране и верилось, и не верилось. Приходили результаты подсчетов — с Дальнего Востока, потом из Восточной Сибири, совсем немного оставалось до Урала. Пятьдесят. Пятьдесят два. Сорок восемь. Тридцать шесть. Семьдесят четыре. Пятьдесят шесть. Десятые складывались суммой в дополнительные единицы. У Кондратия от каждого взгляда на дергающиеся столбики мутнело в глазах просто на всякий случай. Паша устроил на кухоньке чайную церемонию (то есть — вскрыл нормальную качественную заварку и долго вымерял ложками одинаковое количество раскрошенных листьев и цветков гвоздики в каждой кружке) и все-таки расколол одну тарелку — совершенно случайно. Миша нарисовал Аню, присутствующего Сережу, Кондратия в обмороке, Пашу с чайником и зубастый дырокол на ножках. Петя сходил в аптеку за отваром валерианы двухпроцентным для всех за корпоративный счет. 

— Свердловская область, — сказал Паша около десяти вечера. — Восемьдесят семь, это невероятно и это пока рекорд.       Еще через час результат стал практически очевиден. Практически гарантирован. Практически однозначен.

 

 

Сережа приехал к полуночи. У него была прическа человека, только что вставшего с кровати, чумной взгляд и бутылка шампанского, которую он демонстративно открыл на пороге. Пробка вылетела в потолок.       

— Я не опоздал? — спросил он в повисшей вдруг звонкой тишине, чуть улыбаясь. Аня выдохнула что-то вроде «господибоженеужели». Тишина разбилась вдребезги, когда Кондратий подорвался с места и кинулся ему на шею, едва не снося Мишу и чуть не выбив из рук шампанское. Почти неслышно, но с видимым облегчением сказал:       

— Ты все-таки пришел, — прижался к плечу, выдохнул, кажется, впервые за день. Улыбнулся без ненормального помешательства — ровной усталой улыбкой. — Хотя бы отпраздновать.       

— Еще не посчитано, — пробормотал Паша. — Но в целом… Конечно… Нет, вы как хотите, а мне не верится.       

Помещение постепенно стало погружаться обратно в нормальное для него оживление: кто-то начал писать в общий рабочий чат, Муравьев взялся за обновление соцсетей, девочки ушли на кухню за стаканами — бокалов не водилось — Пестель все мониторил статистический сайт, обновляя страницу каждую секунду, и собирался провести так, видимо, всю ночь до официальной публикации результатов. Трубецкой наконец тоже оттаял, вспомнил про свободную руку — она невероятно органично легла под мягкий капюшон рылеевской толстовки.       

— Я не мог не прийти, — он поцеловал кудрявую макушку, отзеркаливая улыбку. В душе был удивительный покой. — Мне теперь не по статусу.       Вернулись девочки со стаканами. Стаканы были пяти разных видов, парные и непарные, Пете и вовсе досталась пивная кружка из Праги, но жаловаться никто не собирался.       

— За наше счастливое будущее, — торжественно возвестила Аня.       

— За свободу, — по традиции добавил Кондратий.       

Сережа посмотрел на всех очень внимательным, по-особенному задумчивым взглядом и предложил:       

— За нас. И за эту удивительную страну, где нам все-таки повезло родиться.       

— Надеюсь, оно нормально сочетается с валерианкой. И завтра нас всех не вывернет, — сказал Миша, прежде чем звон бокалов раздался среди будничного штабного бардака, впервые по-настоящему приближая ощущение праздника.

 

 

 

Выпьем за наше будущее,

За то, чтобы дальше было только лучше,

За то, что нас объединяет,

За эту минуту.

 

Andreas Bourani — Auf Uns

Chapter Text

Will ich mal wieder mit dem Kopf — durch die Wand

Legst du mir Helm und Hammer in die Hand

 

 

«Господин Председатель семьдесят четвертой сессии Генеральной ассамблеи ООН,       

Господин Генеральный Секретарь,       

Уважаемые главы государств и правительств,       

Достопочтенные министры,       

Уважаемые коллеги,       

Дорогие друзья.       

Я хотел бы поделиться с вами одной историей. Год назад, в сентябре две тысячи восемнадцатого года, в разгар президентской гонки в одной восточноевропейской стране отчаявшийся кандидат от оппозиционной партии сказал главе избирательного штаба: «У нас практически нет ресурсов. Нас мало. Нашей деятельности препятствуют все государственные структуры. Эта кампания — политическое безрассудство и ничего более. Мы не выиграем». В ответ он услышал: «Пусть мы не выиграем. Но пример — останется».       

В зале лиц — сотни. Несколько сотен. Камеры. В прямом эфире смотрят миллионы. Может быть, даже миллиарды. Над головой — стеклянные балконы, шесть языков (пять, если быть точным и исключить родной), под ногами — ступенька с почти вековой историей. Где-то на дальних рядах для родственников и сочувствующих — родной человек, веривший больше, чем он сам.       

У Сергея не дрожит голос, не трясутся руки, его не бьет нервный озноб. Внутренний стержень только окреп за полгода, осанка как будто стала прямее, профессионализма словно бы прибавилось к имеющемуся опыту: все-таки век учись, когда речь о таких постах. Сергей совсем не переживает, представляя сто сорок пять миллионов своей незабвенной целому миру, но все равно отчаянно всматривается в толпу. Отсюда весь зал не охватишь, но ему не нужно видеть, чтобы знать.       

Против них велась масштабная кампания по дискредитации. Их волонтеров задерживали даже на санкционированных митингах, и практически каждый из них прошел не через один административный арест. Их партию вот-вот могли внести в реестр иностранных агентов. Наблюдатели на выборах боролись за каждую подпись.       

Согласно всем законам логики они должны были проиграть. Но они выиграли.       

Они выиграли, и спустя год бывший кандидат, а ныне действующий президент, с гордостью готов заявить с этой высокой трибуны перед лицом международного сообщества: они изменили Россию навсегда.       

Дамы и господа,       

Сегодня, выступая в этом священном зале, я готов сделать смелое заявление: мы навсегда изменили Россию. Мы навсегда изменили Европу и постсоветское пространство. И, возможно, отчасти изменили мир.       

…В московском аэропорту их встретила пресса, апрельское солнце и Ваня Анненков с термосом в руках. Он внимательно осмотрел сережин свитер под расстегнутым пальто (в Питер накануне вернулась зима), хмыкнул на темные очки Кондратия, защищающие чувствительные глаза от — надо же, от весеннего солнца — и даже забрал у них один чемодан.       

— Добро пожаловать в цивилизацию, о хмурые жители древних болот.       

— Ваше болото древнее нашего, — огрызнулся Кондратий.       

Машина оказалась оставлена недалеко, через парковку они прошли в сопровождении вполне дружелюбных и не сильно зверствующих репортеров. Ваня в основном молчал, но выглядел довольным, Кондратий пил кофеек и пытался проснуться, Сережа упражнялся в раздаче интервью на ходу. Тем не менее, устроившись в салоне, все трое облегченно выдохнули.       

— В «Москву», господин президент? — Ваня подмигнул в зеркало заднего вида. Сережа довольно безразлично пожал плечами:       

— Ага.       

Ваня удивленно вытаращил глаза:       

— Серьезно?       

— Серьезно, — сказал Кондратий. — Сережа хотел в центре. Ну и, гхм… Центрее не придумаешь.       

…Граждане нашей страны на своем примере доказали возможность осуществления демократических перемен мирными средствами. Наша позиция в этом вопросе предельно ясна: вооруженные столкновения должны уступить место прозрачным и справедливым переговорам, политический шантаж и попрание свободы слова — конкурентной борьбе и независимым СМИ. Слишком долго мы оставались безучастными свидетелями, если не пособниками, вопиющих нарушений гражданских и политических прав многих народов. Преступное бездействие, следуя базовому правовому определению, является деянием и приравнивается к преступлению. Как постоянный член Совета Безопасности мы призываем все миролюбивые и ответственные государства поддержать проект резолюции…       

...Сережа разглядывал свое отражение в зеркале и чувствовал себя странно. Не в смысле, что «плохо» странно, а просто — странно. Непривычно. Скорее приятно.       

— С ума сойти, мой костюм сшил модельер из дома «Шанель», — пробормотал он себе под нос, поворачиваясь боком. Темно-синий пиджак красиво натянулся на плече, ложась ровно по руке.       

В комнату влетела Полина, обвешенная галстуками всех сортов. Как Анненков умудрился найти в Москве коренную француженку, которая на момент их знакомства по-русски знала только «здравствуйте» и «водка, ушанка, балалайка», оставалось загадкой, но против фактов не попрешь. Через месяц некогда Полин, а ныне обычная русская Полька приобщилась к ночным разговорам на кухне, начала носить дома тапочки вместо туфель и прониклась мемами из русского «Твиттера».       

— Может, бир’юзовый? — от акцента у нее осталась только грассирующая «р» и привычка путать ударения; русский давался ей для иностранки подозрительно легко. Стоило бы заподозрить в шпионаже человека, который с трудом справлялся с походом в «Пятерочку», зато в музее тысяча восемьсот двенадцатого года мог затмить экскурсовода.       

Галстук приложили к сережиной рубашке.       

— Нет, — тут же забраковал Кондратий, не дав ему и слова сказать; впрочем, Сережа был с ним скорее согласен. — Я за классику. Черный?       

— Но ведь это так… banal et ennuyeux! Нет, нет, — запротивилась Полина. — Надо… модно. Тренд.       

Сережа с содроганием вспомнил, как выбирали ткань для костюма: он буквально отвоевал у Полины классический синий, не позволив упаковать себя в «модный» фиолетовый. Полина отчего-то была убеждена, что мероприятие должно было привести к попаданию сережиного лица не только во все солидные газеты, но и на обложку Vogue.

…История ООН — уникальная история сотрудничества и мира. Единственное существующее доказательство тому, что при всех несовершенствах человеческой природы мы способны переступать через разногласия во имя счастья и процветания наших народов. Мы совершаем ошибки. Поддаемся соблазнам. Оступаемся. Пусть свободы и прогресса долог и тернист, но это единственный верный путь. Подобно тому, как…       

…А вот тогда — тогда руки тряслись, и сильно. Как часто бывает в особенно важные минуты, глупая мысль засела в голове и крутилась там назойливой мухой, вслепую натыкаясь на обрывки заученных слов и более весомых переживаний. «Надеюсь, на съемке не будет видно». Господи, какая несусветная чушь.       

В зале Большого Кремлевского дворца стояла тишина — праздничная, торжественная тишина, и сверкали люстры. Сергей едва удержался, чтобы не закрыть глаза: красная обложка с золотыми тесненными буквами показалась теплой по сравнению с его будто онемевшей ладонью, от нервных окончаний в подушечках пальцев — прямиком в мозг, отпечатывая навсегда, врезаясь в память — никакого ощущения сна. Обостренное чувство реальности.       

«Клянусь…»       

— Клянусь при осуществлении полномочий…       

Он звучал хорошо. Ровно, уверенно. Практически без волнения. Себя не слышал, не то что со стороны, говорил-то только потому, что выучил наизусть — словно читал по бегущей строке перед внутренним взором. Смотрел прямо.       

— …права и свободы человека и гражданина…       

И не то что видел, скорее чувствовал встречный взгляд среди нескольких сотен других устремленных на него внимательных взглядов, и это значило больше, чем когда-либо раньше.       

— …безопасность и целостность государства, верно служить народу.       

До самого конца планировал быть серьезным, а закончил — не выдержал: неверяще улыбнулся.       

…Достаточно было сказано громких слов. От нас требуются действия. Политическая воля. Самоотдача. Поэтому сегодня так важно задать себе простой вопрос: на что мы готовы ради своих народов? Соответствуем ли мы сами тому образу гражданина, который представляем обществу как идеальный? И наконец — способны ли мы быть искренними патриотами, проявлять сострадание и милосердие в минуту отчаяния, но твердую решимость в час непростых испытаний?       

...Глубоким вечером, переходящим в ночь, когда погасли почти все окна, а публикации и репортажи расползались по миру, набирая комментарии и просмотры, Сережа поддался всплеску скопившегося адреналина. Кондратий — ладно, возможно, сейчас все-таки Кондраша, и девочки в чем-то были правы — весь день смотрел на него с таким искренним восторгом, словно он как минимум нашел точку опоры и перевернул Землю. Он где-то благополучно потерял галстук (без ему шло, если честно, больше) и о чем-то говорил, говорил без умолку, а Сережа смеяться не мог от вставшего поперек горла чувства головокружительной эйфории и все пытался дотащить его до двери в конце коридора, по дороге спотыкаясь обо все более-менее прочные опоры — под руками было бьющееся восхищением и счастьем, сгусток энергии, да что там — вся жизнь.       

— Просто представь, сколько всего, — рассказывал Кондратий, захлебываясь собственными сменяющими друг друга мыслями, — надо очень много прямо сейчас, потому что по первым месяцам будут судить, и вот в ближайшие же дни, интересно, а Паша уже собрал чемодан, он точно будет офигенным премьером, а может, носки ему подарим, нет, лучше разноцветные галстуки, чтобы как…       

Сережа не слушал — расстегивал убегающую вниз строчку пуговиц и целовал красивые плечи под распавшейся надвое рубашкой, только один раз посмотрел с упреком:       

— Ты можешь сейчас не вспоминать Пашу? Пожалуйста?       

— … как у Джастина Трюдо, только круче, — упрямо договорил Кондратий и снова залился смехом — стуча кулаками по сережиной спине и болтая ногами, насколько это было возможно в крайне неудобном положении, и требуя немедленно поставить его обратно.       

Господин Председатель,       

Дамы и господа.       

Будущее принадлежит молодым и смелым. Искренним и критически мыслящим. Патриотичным и вечно стремящимся к истине. Тем, кто готов отстаивать право, справедливость и мир.       

Один современный российский писатель сказал: «Люди не прекратили убивать друг друга. Могут ли люди не убивать людей? Если это возможно в одной семье, в одной деревне, в одном городке, то почему это невозможно хотя бы в одной стране?»       

Сегодня я обращаюсь ко всем гражданам мира так же, как я обратился бы к своему народу. Давайте докажем, что это возможно.       

Благодарю вас».

 

 

На небе расплывается ярко-рыжим пятном закатное солнце, но глаза Рылеева все равно сияют намного ярче. Он в принципе в последнее время выглядит радостным значительно чаще, чем нервным и уставшим. Нормальная ненормальная жизнь ему оказывается удивительно к лицу.       

— Ты сегодня, — говорит он в наступившей паузе. — Сереж, ты… это фантастика, знаешь?       

Сережа молчит, пожимая плечами, и смотрит себе под ноги. Рылеев неизящно кашляет в красивый мягкий шарф.       

— Ты веришь в то, о чем говоришь, — продолжает он еще через пару секунд. Смотрит внимательно-внимательно, потрясающим своим самым доверительным взглядом. — И тебе тоже хочется верить.       

Им остается два дня в Нью-Йорке, два дня бесконечных заседаний и обсуждений для Сережи, два дня вымучивания инстаграмных открыток и фейсбучных многобуквенных простыней для Кондратия. А потом снова — часовые пояса, министерские кабинеты, благотворительные мероприятия, переговоры, договоры и сделки. Выступления, обращения, воззвания. Собранный и серьезный народный любимчик Сергей Трубецкой и вечно простуженный по осени Кондратий Рылеев — с отсутствием всякого официального статуса, но вполне ясным призванием по жизни, снова не спящий в четыре утра, потому что в Интернете кто-то неправ.       

Дома из стекла и бетона ловят апельсиновые лучи, воздух стынет каждые полчаса, выкроенное свободное время — величайший дар, который хочется использовать правильно.       

— Я верю в то, о чем говорю, — кивает наконец Сережа. Аккуратно берет его за локоть, на ходу подтягивая на полшага ближе к себе. — И я хочу, чтобы мне тоже верили.

 

 

И если я вновь собираюсь пробить головой стену,

Ты даешь мне шлем и молот.

 

Sportfreunde Stiller — Applaus