Actions

Work Header

Методы поощрения за службу Отечеству по К. Рылееву

Chapter Text

…А все потому, что он сам на вкус, как национальный праздник — слаще конфет под шампанское, теплее июньского солнца — когда прикрывает глаза и тихо стонет Сергею в рот. И раздевать его хочется медленно, как впервые, выцеловывая светлое, совершенно загаром нетронутое, по следам только что снятой одежды.  Отчасти удается даже претворить: по крайней мере, в поцелуях Сергей себе не отказывает, никогда не отказывал, да и зачем, если Кондраша громко вдыхает, пробуя покрасневшими губами натекший через окно прохладный воздух, когда он вдруг отпускает — съезжает приоткрытым ртом на щеку и вниз — и аккуратно прикусывает. Длинными пальцами нежно сдавливает шею у подбородка. С неторопливостью, правда, как и с последовательностью: непросто одной рукой расстегивать пуговицы, хочется дернуть, вспарывая хлипкие швы, и получается суетливо, небрежными нетерпеливыми рывками. Вдруг освобожденный от хватки на горле, Кондраша не сдерживает смешка — смешно ему, видите ли, как Сергей обеими руками пытается разделаться с несчастным куском ткани — гладит растрепавшиеся волосы, гладит плечи. Берется за узел, повисший над впадинкой у шеи, когда рубашку из-под него Сергею удается все-таки выдернуть, смотрит вопросительно — «Ты это серьезно, что ли?» — развязывает, но с плеч не бросает, так и продолжает по-глупому держать за два смятых угла, не имея возможности разжать пальцы. 

— Сереж, клянусь, если ты вякнешь хоть слово про символизм…

Воздух — и заодно связную речь — ему выбивает внешней, вполне конкретной силой, импульсным движением-почти-столкновением, отдающимся чем-то из курса физики для средней школы — оно вдавливает в стену и дергает вверх, до неловкого балансирования на носках и почти исчезнувшего равновесия. Зато руки. Руки можно теперь опустить — смятый край распадается углами по плечам, не съезжает — основное полотнище зажато между ним и стеной. 

— Это очень символично, — язвительно мурлычет Сергей, наклоняясь, чтобы подхватить под бедра — протаскивает спиной по стене: красная полоса сминается, наплывая на синюю, но не смешиваясь с ней. Ни черта это, на самом деле, не символично, просто он эстет, а когда два понятия о прекрасном спаены в одно, получаются порой неповторимые — совершенные — сочетания.

— Сереж, — повторяет Кондраша задушенно, и в его голосе Сергей различил бы каждую из знакомых до щемящей нежности нот, если бы только не был занят вырисовыванием той же мелодии на нем самом. — Сереж, за это… Статья за это есть… Сереж!

Сергей игнорирует, слишком увлеченный красивой шеей, белой даже на фоне белого, и никакого оправдания, кроме любви к цветовому решению, нет ему за царапающие ее зубы. Он только довольно и предвкушающе хмыкает — ловит под одним коленом, ловит под другим, помогая обнять себя за пояс — отрывает от стены: Кондраша разочарованно-возмущенно сопит, а полотно оседает на пол, еле слышно шелестя. Он совсем не тяжелый, два шага до кровати — по прямой, из мягких светлых брюк, красиво облегающих стройные бедра, Сергей его практически вытряхивает под тихий смех и неровное дыхание. С ним так всегда, просто он — такой, и противиться этому совершенно бесполезно. Все равно снесет волной восхищения, все равно будешь обожать до желания забрать все — себе, все, полностью, от и до, с запада на восток через тысячи километров. 

— Ремни придумали извращенцы какие-то, — агрессивно бормочет Кондраша, борется с его пряжкой изо всех сил, пусть и с переменным успехом; Сергей целует его, оттягивая за волосы, и нисколько, если честно, процессу не содействует. Кусает за краешек уха.

— Это намек или..?

— Это намек, — позвякивающий шепот, — что я тут сейчас помру, пока тебя раздену.

И Сергей любит в нем — до дрожи, до головокружения любит умение складывать слова в предложения, даже хныча от нетерпения, извиваясь и упираясь в спину пяткой, но еще больше любит — когда он замолкает, и дышит глубоко и медленно, и расслабляется, и дается ему растаявший в мягко удерживающие руки. Потом обнимает за шею, улыбается нежно и многозначительно, и шепчет, едва касаясь губами:

— Ну?

С ним не хватит никакой выдержки и терпения, никаких усилий для рационального осмысления не хватит — только чистая, природная интуиция, только бьющаяся под кожей жизнь. Нерв. Эмоция. Это все тоже, конечно, где-то там, в подсознании — потому как в объективной реальности не до того: Сергей целует выступающую щиколотку, укладывая на плечо распрямленную ногу, и почти падает вперед, ловит себя только вовремя подставленными руками.  Вдавливает его в постель, удерживает собственным весом, руками, поцелуем, глубоким и долгим, крадущим остатки сбитого дыхания.

Кондраша такой всегда — и после тоже: все еще слишком красивый, чтобы перестать смотреть, касаться и лезть с ненавязчивой нежностью; обманчиво тает на языке, как расплавленная карамель, ластится к нему в душе, подставляясь под теплую воду, и обещает выжать из редкого выходного все, что можно. Хотя прикладывать особые усилия вряд ли придется: Сергей потирает лицо ладонью, глядя на его попытки обернуть вокруг себя подобранный с пола флаг на манер римской тоги, и думает про безнадежно испорченные ассоциации. И безнадежно испорченного себя. И про то, что статья на этот счёт, как ни крути, правда есть, вот только можно ли считать надругательством превознесение и восторг — вопрос спорный.

— Знаешь, что я подумал, — Кондраша подкрадывается к нему, и три цвета переливаются на нем в вечернем свете, — в серии про Ирен Адлер…

— Ты не будешь ходить в, — Сергей сглатывает ком в горле, скандируя взглядом сверху вниз, — этом по Кремлю.

— Камбербэтч ходил в простыне по Букингемскому дворцу, а ты запрещаешь мне национально самовыражаться. В родной стране.

— Самовыражайся в пределах этой комнаты. Ладно?

Материал тонкий и на свету — полупрозрачный: Сергей ведет пальцем по краю, с края сползает на ключицу и выше — смещает ладонь на шею. Кондраша наклоняет голову, укладываясь в эту ладонь, и улыбается так многообещающе, что Сергей целует его и на губах чувствует радость ликующей толпы, неукротимость стремления к истине, эйфорию многотысячного протеста. Счастье упиваться триумфом и год, и десять спустя. И ничего ему всерьёз ведь не запретишь: если захочет, все равно сделает. Да и разве запрещают самой свободе?