Actions

Work Header

Методы поощрения за службу Отечеству по К. Рылееву

Chapter Text

…А все потому, что он сам на вкус, как национальный праздник — слаще конфет под шампанское, теплее июньского солнца — когда прикрывает глаза и тихо стонет Сергею в рот. И раздевать его хочется медленно, как впервые, выцеловывая светлое, совершенно загаром нетронутое, по следам только что снятой одежды.  Отчасти удается даже претворить: по крайней мере, в поцелуях Сергей себе не отказывает, никогда не отказывал, да и зачем, если Кондраша громко вдыхает, пробуя покрасневшими губами натекший через окно прохладный воздух, когда он вдруг отпускает — съезжает приоткрытым ртом на щеку и вниз — и аккуратно прикусывает. Длинными пальцами нежно сдавливает шею у подбородка. С неторопливостью, правда, как и с последовательностью: непросто одной рукой расстегивать пуговицы, хочется дернуть, вспарывая хлипкие швы, и получается суетливо, небрежными нетерпеливыми рывками. Вдруг освобожденный от хватки на горле, Кондраша не сдерживает смешка — смешно ему, видите ли, как Сергей обеими руками пытается разделаться с несчастным куском ткани — гладит растрепавшиеся волосы, гладит плечи. Берется за узел, повисший над впадинкой у шеи, когда рубашку из-под него Сергею удается все-таки выдернуть, смотрит вопросительно — «Ты это серьезно, что ли?» — развязывает, но с плеч не бросает, так и продолжает по-глупому держать за два смятых угла, не имея возможности разжать пальцы. 

— Сереж, клянусь, если ты вякнешь хоть слово про символизм…

Воздух — и заодно связную речь — ему выбивает внешней, вполне конкретной силой, импульсным движением-почти-столкновением, отдающимся чем-то из курса физики для средней школы — оно вдавливает в стену и дергает вверх, до неловкого балансирования на носках и почти исчезнувшего равновесия. Зато руки. Руки можно теперь опустить — смятый край распадается углами по плечам, не съезжает — основное полотнище зажато между ним и стеной. 

— Это очень символично, — язвительно мурлычет Сергей, наклоняясь, чтобы подхватить под бедра — протаскивает спиной по стене: красная полоса сминается, наплывая на синюю, но не смешиваясь с ней. Ни черта это, на самом деле, не символично, просто он эстет, а когда два понятия о прекрасном спаены в одно, получаются порой неповторимые — совершенные — сочетания.

— Сереж, — повторяет Кондраша задушенно, и в его голосе Сергей различил бы каждую из знакомых до щемящей нежности нот, если бы только не был занят вырисовыванием той же мелодии на нем самом. — Сереж, за это… Статья за это есть… Сереж!

Сергей игнорирует, слишком увлеченный красивой шеей, белой даже на фоне белого, и никакого оправдания, кроме любви к цветовому решению, нет ему за царапающие ее зубы. Он только довольно и предвкушающе хмыкает — ловит под одним коленом, ловит под другим, помогая обнять себя за пояс — отрывает от стены: Кондраша разочарованно-возмущенно сопит, а полотно оседает на пол, еле слышно шелестя. Он совсем не тяжелый, два шага до кровати — по прямой, из мягких светлых брюк, красиво облегающих стройные бедра, Сергей его практически вытряхивает под тихий смех и неровное дыхание. С ним так всегда, просто он — такой, и противиться этому совершенно бесполезно. Все равно снесет волной восхищения, все равно будешь обожать до желания забрать все — себе, все, полностью, от и до, с запада на восток через тысячи километров. 

— Ремни придумали извращенцы какие-то, — агрессивно бормочет Кондраша, борется с его пряжкой изо всех сил, пусть и с переменным успехом; Сергей целует его, оттягивая за волосы, и нисколько, если честно, процессу не содействует. Кусает за краешек уха.

— Это намек или..?

— Это намек, — позвякивающий шепот, — что я тут сейчас помру, пока тебя раздену.

И Сергей любит в нем — до дрожи, до головокружения любит умение складывать слова в предложения, даже хныча от нетерпения, извиваясь и упираясь в спину пяткой, но еще больше любит — когда он замолкает, и дышит глубоко и медленно, и расслабляется, и дается ему растаявший в мягко удерживающие руки. Потом обнимает за шею, улыбается нежно и многозначительно, и шепчет, едва касаясь губами:

— Ну?

С ним не хватит никакой выдержки и терпения, никаких усилий для рационального осмысления не хватит — только чистая, природная интуиция, только бьющаяся под кожей жизнь. Нерв. Эмоция. Это все тоже, конечно, где-то там, в подсознании — потому как в объективной реальности не до того: Сергей целует выступающую щиколотку, укладывая на плечо распрямленную ногу, и почти падает вперед, ловит себя только вовремя подставленными руками.  Вдавливает его в постель, удерживает собственным весом, руками, поцелуем, глубоким и долгим, крадущим остатки сбитого дыхания.

Кондраша такой всегда — и после тоже: все еще слишком красивый, чтобы перестать смотреть, касаться и лезть с ненавязчивой нежностью; обманчиво тает на языке, как расплавленная карамель, ластится к нему в душе, подставляясь под теплую воду, и обещает выжать из редкого выходного все, что можно. Хотя прикладывать особые усилия вряд ли придется: Сергей потирает лицо ладонью, глядя на его попытки обернуть вокруг себя подобранный с пола флаг на манер римской тоги, и думает про безнадежно испорченные ассоциации. И безнадежно испорченного себя. И про то, что статья на этот счёт, как ни крути, правда есть, вот только можно ли считать надругательством превознесение и восторг — вопрос спорный.

— Знаешь, что я подумал, — Кондраша подкрадывается к нему, и три цвета переливаются на нем в вечернем свете, — в серии про Ирен Адлер…

— Ты не будешь ходить в, — Сергей сглатывает ком в горле, скандируя взглядом сверху вниз, — этом по Кремлю.

— Камбербэтч ходил в простыне по Букингемскому дворцу, а ты запрещаешь мне национально самовыражаться. В родной стране.

— Самовыражайся в пределах этой комнаты. Ладно?

Материал тонкий и на свету — полупрозрачный: Сергей ведет пальцем по краю, с края сползает на ключицу и выше — смещает ладонь на шею. Кондраша наклоняет голову, укладываясь в эту ладонь, и улыбается так многообещающе, что Сергей целует его и на губах чувствует радость ликующей толпы, неукротимость стремления к истине, эйфорию многотысячного протеста. Счастье упиваться триумфом и год, и десять спустя. И ничего ему всерьёз ведь не запретишь: если захочет, все равно сделает. Да и разве запрещают самой свободе?

Chapter Text

А он ведь все распланировал. Все просчитал, что можно и что нельзя было просчитать, с военной точностью осуществил стратегическую оценку исходных данных. Даже положение ебаного Меркурия (Наташа помогла, но издевалась еще неделю) учел при выборе места и времени. И столик забронировал в “Палаццо Дукале”, самый красивый, мать его, из всех имеющихся у них киношно-красивых столиков на открытой веранде, и столько раз переспросил про пледы, подушки и свечи (обязательно плавающие в круглых стеклянных подсвечниках), что девочка-администратор на линии готова была его окрестить всеми ласковыми, даром что закон об оскорблении власти вторую неделю как отправился на свалку истории. Сценария у него не было. Зато было четкое представление, какой теплый августовский вечер это должен быть, как по-смешному очаровательно вспыхнут чужие щеки (а он, конечно, не поскупится на комплименты), как, расслабляясь после долгого дня, они возьмут вина – красного сухого, наверное, и Кондратий закажет громадный салат с креветками, а официант будет делать вид, что не узнал их. Им принесут пасту, Кондратий будет не затыкаясь что-нибудь рассказывать, он будет улыбаться и пропускать половину мимо ушей (вовсе не потому, что неинтересно), а потом – где-нибудь между пастой и десертом, пожалуй, когда румянец станет уже не отличить от алкогольного – вот тогда Сережа протянет руку к другой стороне стола, поймает перебирающие салфетку пальцы и…

...В общем, он действительно все просчитал и продумал. План был прост и понятен – надежный, блядь, без всякой иронии, как швейцарские часы, план. Который Сережа собственными руками десять минут назад, по-русски говоря, угробил, когда обернулся к сидящему по левую руку Рылееву и не мигая спросил:


– Выходи за меня?


А Рылеев сказал:


– Ну конечно, – взглядом, впрочем, не выражая ничего, кроме шока и бессильной паники.


Саудиту изложили по-арабски содержание произошедшего обмена репликами, саудит сначала побелел, потом побагровел, потом стукнул кулаком по столу, бросил ручку и, громко агрессивно топая, вышел. Следом в дверной проем просочилась вся саудитовская делегация, а в кабинете воцарилось гробовое молчание.


Так что если вкратце, то – да, Сережа совершенно не так себе это представлял. Правда, у него было одно оправдание. Довольно вялое, прямо скажем, оправдание, но все-таки было.


Многого от переговоров он не ждал. Да и никто от этих переговоров не ждал многого: самое интересное, что было с ними связано, с наибольшей вероятностью случилось на том этапе, где Наташа все пыталась подколоть Кондратия насчет паранджи и предлагала на скорую руку сшить что-нибудь похожее из занавески. Кондратий стойко держался и на провокации не велся, но очень уж забавно раздувал ноздри от негодования, кремлевские занавески остались в целости и сохранности, а Сережа очень старался не страдать заранее о времени, потраченном впустую. На соглашение он не надеялся.


Из упрямо негативного настроя второй стороны секрета никто не делал. Вообще Сережа такие переговоры называл: “Мериться длиной нефтепроводов”. И отступать от позиции, что нефтепровод у его страны длиннее и мощнее, не собирался. Саудит везде таскался с охраной и на официальном приеме пил из собственного бокала – Сережа вслух не комментировал, но про себя высокомерно хмыкал, а перед самым началом переговоров буднично предложил:


– Кондраш, хочешь поприсутствовать?


Кондраша сощурился, подкрался к его креслу и уселся на подлокотник.


– Испытываешь их терпение?


– Скорее оскорбляю религиозные чувства.


– Экстремист.


– Тиран и диктатор. Знаю. Слышал. Так хочешь или нет?


Кондратий заржал – ну, буквально заржал в голос, смехом этот звук можно было назвать с натяжкой, еще немного – и точно навернулся бы с подлокотника (в лучшем случае Сереже на колени, в худшем на пол), но был прерван открывающейся дверью и вынужден из вежливости встать.


А в просторном кабинете с большим овальным столом столом, где, судя по не улегшейся еще возне, только-только разместили прибывшую делегацию, они появились уже вместе – Сережа обаятельно улыбнулся гостям, пожал руку его величеству и галантно отодвинул стул для Кондратия. Саудит наблюдал с агрессивной внимательностью – смотри дыру не прожги, подумал Сережа, и завидуй молча – но молчал. Он вообще на все неудобные вопросы предпочитал отвечать агрессивным взглядом, Сережа – зубодробительной учтивостью, и этот изнурительный для обеих сторон разговор продолжался бы, вероятно, до бесконечности, если бы их гость не догадался позволить себе оскорбительный выпад в сторону европейских ценностей.


– Нас не будет учить порядочности страна, для главы которой норма – подменять законный брак интрижкой.


Вот оно как, значит. Значит, равноправные доверительные отношения для него – это интрижка, а традиция жен в покрывало заворачивать – признак высокой нравственности. Ну ясно. Сережа аж почувствовал, как переменился в лице – пришлось приложить усилия, чтобы вернуть маску вежливого безразличия или, как это принято называть, дипломатического приличия. Первой возникла мысль заявить об оскорблении и немедленно прервать переговоры – кто вообще позволяет себе так откровенно переходить на личности? – но ей на смену быстро пришла идея получше. Сережа перехватил взгляд глаза в глаза и почти скучающе уточнил:


– Позвольте уточнить, вас задевает лишь отсутствие штампа в паспорте? Этот вопрос решаем.


Вот тут-то он, едва дождавшись, что его слова передадут для оппонента, и развернулся к Кондратию с вопросом:


– Выходи за меня?


А Кондратий сказал:


– Ну конечно, – губами улыбаясь всем присутствующим и только глазами выдавая – да, ее самую. Проклятую свою панику.
При этом объяснялось все не в пример элементарно. Просто у них было негласное золотое правило, зародившееся неясно, в какой момент (Сережа подозревал, что как раз той осенью, когда вместе с правилом зародилось все остальное): в любом публичном безумии подыгрывать друг другу до последнего, даже если дело попахивает дуркой. И, видит бог, это правило не раз и не два позволяло выходить из игры победителями.


Правда, в более камерной обстановке – теперь-то в кабинете осталась только российская сторона – безотказное действие золотого правила прекращалось.


– Ну вот, – вздохнула в повисшей тишине Наташа, – из-за вашей великой любви мы поссорились с Саудовской Аравией.


– Невелика потеря, – отмахнулся Кондратий, стеклянным взглядом уставившись на дверь. – Серж, дорогой, посмотри мне в глаза и скажи, только честно, ты ебанулся, разучился шутить или ведешь сложную дипломатическую игру, потому что…


– Я серьезно, – перебил Сережа.


И кабинет погрузился в гробовую тишину еще раз.


Проницательные темные глаза прицельно уставились на него с явной целью прожечь дыру. Кондратий медленно моргнул, оттаял какой-то частью своего сознания и переспросил:


– Что, прости?


Сережа вздохнул. Все выходило – ей-богу, максимально не так, как он хотел. Но и на попятную идти было поздно. Поэтому оставалось только под пристальным взглядом всех присутствующих вылезти из-за стола и по закону жанра опуститься на колено перед соседним стулом.


Получилось, кажется, довольно громко, потому как за спиной кто-то нервно хохотнул тем смехом, которым никогда не смеются, если действительно смешно. Кондратий по-прежнему пытался прожечь его насквозь с той только разницей, что стеклянность наконец ушла – осталось недоумение. И что-то похожее на недоверие, щедро приправленное желанием поверить.
Либо он додумывал. Но домыслы получались приятные и обнадеживающие.


– Я серьезно, – повторил Сережа снова, твердо и без намека на иронию в голосе. Сглотнул подкатившее напряжение – вообще, тоже тянуло засмеяться. Или закрыть лицо руками: реальность мало напоминала образ, передающийся на уровне генетической памяти в форме заложенных в генокод общественных скреп. Но с собой он все-таки совладал (спасибо опыту публичных выступлений) аккуратно взял Кондратия за руку и без малейшей подготовки выдал: – Понимаешь, это все не то. Чужие религиозные чувства, неудачные шутки. Сложная политическая игра, пусть даже она. Это все совершенно не то. Просто как-то так вышло, что я тебя люблю. Чертовски сильно люблю. И хочу провести с тобой всю жизнь, желательно, долгую и счастливую. Да, вот это все получилось, честно говоря, довольно глупо, я хотел не так, и к тому же, мы никогда об этом не говорили, но, согласись, у нас ведь и гипотетической возможности не было, а теперь она будет, и если бы ты тоже… На самом деле я и так самый счастливый человек на свете. У меня есть все и даже больше. Но ты делаешь меня счастливее, и ты делаешь меня лучше, и я – я был бы очень рад. Поэтому… Прости мне прагматичный расчет бездушного бюрократа и выходи за меня, а?


По закону жанра в установившейся тишине должна была пролететь, жужжа, муха, или со звоном разбиться о паркет задетая локтем форфоровая чашка, но ничего из этого не произошло. Кондратий посмотрел на него совершенно поплывшим взглядом – что-то в нем читалось почти слезливо-растроганное – и рассеянно пробормотал:


– Сереж… Чтоб тебя, Сереж, ну нельзя так, – и, судорожно кивая, чередуя невнятные “да” и “конечно” с междометиями и шмыгая носом, почти упал со стула на пол, чуть не уронив заодно и Сережу, и поцеловались они, в отличие от прочего, как раз-таки очень кинематографично – под восторженные аплодисменты слегка удивленных, но обрадованных сотрудников, в окружении неловко поникших штативов и погашенных за ненадобностью репортерских камер.

Chapter Text

В комнате царил приглашающий полумрак: горели только диодные лампочки по периметру, спуская с потолка сплошную волну прохладного голубого света. После целого дня среди ослепительного блеска, приумноженного хрусталиками громоздких люстр, он располагал и обволакивал, заползал в пуговичные петли, и в рукава, и дурманным мороком в голову.       

Сергей тихо притворил за собой дверь и медленно повел взглядом слева направо, выхватывая сперва глубокую темноту в ванной, затем книжный шкаф, бар и низкий стол в центре. Кресло — с одной стороны стола. Наконец — второе, кем-то, кем-нибудь, кем же заботливо передвинутое, чтобы вытянуть и на краю кровати устроить ноги, сложив одна на другую. Он успел выхватить силуэт, картинку, расслабленные линии, контур бокала в руке и красное, в нем плескающееся, но лишь на секунду: Кондратий бесшумно соскочил с кресла и мгновенно — как только успел — оказался напротив.       

— Как поздно сегодня. Кто задержал?       

Сергей вскользь взглянул на лениво покачивающийся в тонких пальцах бокал, закатанные рукава, явно не под эти запястья пошитые, белеющую под черным сукном кожу, отглаженные полы, кощунственно запахнутые вдвое и обладателю субтильной комплекции доходящие значительно ниже, чем положено; на подозрительно знакомый ремень, затянутый вместо пояса. Что-то в нем появилось новое, притягательное, не вполне еще понятное и потому…       

— Да с этим саммитом все на ушах… Теперь не закончится, пока он не пройдет, — Сергей вздохнул. — Это мой пиджак?       

Кондратий не ответил. Зато губы дернулись, на миг превращаясь в усмешку, которую он тут же спрятал в бокале. Очень, очень, очень, до фантомной дрожи вдоль позвоночника захотелось протянуть к нему руки, хотя бы одну руку, собрать складками уже мятую ткань и почувствовать под ней гладкую кожу. И в то же время — что-то останавливало, не подпускало, вынуждало держать дистанцию. Потом он сказал:       

— Будьте добры, ваше превосходительство, руки за спину.       

И тогда Сергей вздрогнул по-настоящему.       

У него был мягкий, плавный, идеально-вежливый голос, лишенный всякой нервозности, столь непохожий на то, что приходилось целыми днями слушать на работе в последнее время. Он смотрел чуть под углом, снизу, как всегда и смотрел в силу объективных причин, и на дне его темных глаз тлели раскаленные угли.       

— Руки, — повторил Кондратий так же спокойно, когда немедленной реакции не последовало, — за спину, ваше превосходительство. Это в ваших интересах.       

Медленно, словно против воли сомневаясь в правильности последующего шага, Сергей завел руки за спину и замер, когда друг о друга (беззвучно, он не услышал, просто почувствовал) стукнулись серебряные запонки. Угли в глазах напротив вспыхнули, сыпанули искр — и снова затихли, тлея.       

Кондратий удовлетворенно кивнул. После — Сергей наблюдал молча и не отводя взгляда — так же стремительно, как встал ему навстречу, переместился к столу. Оставил бокал, подхватил что-то другое. В темноте было не разглядеть, но прояснилось проще, понятнее: двумя щелчками, ощущением мягкой кожаной подушки, прилегающей к запястью изнутри. Цепочка провисла между, холодя дернувшиеся пальцы. Кондратий привстал на носки, ухватившись за его плечи, прикусил край уха и почти выдохнул:       

— Вот и славно. А теперь на колени, ваше превосходительство, и никто не пострадает.       

Его узкие ладошки с нажимом проехались по рукам и вернулись на плечи. Все на миг поплыло — поплыла комната, поплыл мутный голубой свет. А колени подогнулись сами: Сергей этого и заметить толком не успел, только бегло порадоваться, что паркет у кровати застлан мягким и ворсистым, сделавшим падение безболезненным и почти бесшумным. Последним, что он увидел, стал мелкий, сливающийся в сплошную текстуру узор — бордовый узор на темно-красной полоске шелка, ловкими пальцами проворно выдернутой из-под воротника.