Actions

Work Header

Этюды на коленке

Chapter Text

В забеге на короткие дистанции Найроби несомненно устанавливает личный рекорд. Вьюнком скользит сквозь пёстрое, как тропические рыбки, течение туристов под аккомпанемент усталого голоса из громкоговорителя, обгоняет серую массу костюмов и дипломатов. Эти два мира не смешиваются даже в толпе: собираются в стайки по противоположные стороны коридора и умело делают вид, что другого не существует. Или, может, верят по-настоящему. Этакие Монтекки и Капулетти, что веками бродят по аэропорту – отдельному кругу ада с бесконечными проверками и очередями. Найроби не вписывается ни в один из миров, хотя её и признают оба: толкают плечами и недовольно ворчат вслед, когда она толкает ответом. Мечта о собственном самолёте обретает вторую жизнь ещё до дежурного вопроса о цели визита.

Она опаздывает. Проносится по коридору-гармошке, едва касаясь пола подошвой кроссовок, вяло салютует корешком билета на заученное приветствие стюардессы. И бегло скользит взглядом поверх голов, выискивая нужный ей номер. Это оказывается несложно – пустое кресло выделяется щербинкой в переполненном салоне. Найроби валится в него с удовлетворённым выдохом, заправляет за уши выбившиеся из хвоста пряди, задевая локтём соседскую руку. Недосказанное «Простите» повисает в воздухе грозовой тучей: в нескольких сантиметрах – невероятно знакомые глаза, комично округлённые, забывают, как моргать. Глаза в комплекте с лицом, которое она не видела почти полгода. Которое, как оказалось, видеть она совершенно не готова. Найроби таращится в ответ.

Это состязание в гляделки Берлин проигрывает. Он на долю секунды прикрывает глаза и бормочет, как проклинает, что-то подозрительно напоминающее «Серхио». Улыбка у него чересчур широкая и настолько же любезная вкупе с непроницаемым взглядом не сулит ничего хорошего. Такие светят в срочных новостях, пока в кадре распинается довольная вниманием женщина-очевидец. Не так уж и далеко от истины.

– Какая встреча. Рад тебя видеть, Найроби.

Голос у него тоже елейный патокой тянет имя. Найроби неловко ёрзает, вытирая о джинсы влажные ладони – насмешливые лучики-морщинки появляются в уголках глаз, ловят её реакцию. Она молча отворачивается. Сдувает со лба волосы, что топорщатся и завиваются от пота, вытягивает ноги насколько позволяет узкое пространство между креслами. Застрять с Берлином на ближайшие шесть часов в десяти километрах над землёй? Лучше бы она опоздала на рейс.

– Что ты здесь делаешь?

Вопрос глупый, ответ она знает и так. И удивляется сама, произнося его вслух. На Берлина она не смотрит, но снисходительный интерес, от которого он лучится, как от дозы радиации, кажется, можно даже услышать. Он знает, что знает она, и всё же не отказывается от возможности оставить последнее слово за собой:

– Мой младший братец женится. Я не мог этого пропустить, – Берлин опирается о подлокотник, который Найроби мысленно нарекла своим, вторгается в её личное пространство. Она сдвигается к другому. – В буквальном смысле не мог. Он включил «Профессора» и распланировал всё, вплоть до этого самого кресла. Как будто иначе я бы не приехал.

Фыркают они в унисон. Стратег в Профессоре не утих ни после первого ограбления, ни уж точно после второго. Судя по его инструкциям накануне, Найроби летела не на чествование вечной любви, а собиралась как минимум вломиться в Пентагон. Берлин, вероятно, прошёл через схожую процедуру, вдобавок отягощённую семейными узами. Он заслужил каждую секунду.

Их прошлая встреча не задалась от слова совсем. Ругаться на ровном месте у них всегда получалось как-то само собой, а вот с извинениями то и дело возникали сложности. Найроби не может сказать точно, с чего всё началось в тот раз. Но закончилось оно тем, что формулировка «не задалось» обросла парой-тройкой крепких выражений сначала в телефонном разговоре с Хельсинки, а потом и на его пороге. Ошарашенное лицо открывшего дверь Палермо и, не менее ошарашенное, её стоило времени, что она простояла в пробке.

И сейчас, глядя на Берлина искоса, украдкой, Найроби чувствует, как наново расцветают запрятанные поглубже эмоции. Положительных среди них нет. Ухмылка, которую он адресует проходящей мимо стюардессе, нисколько не помогает.

– Извините, – окликает её Найроби полушёпотом. – Слушайте, а нельзя поменяться с кем-то местами? Я не смогу сидеть с этим человеком шесть часов.

Отстранённо вежливая улыбка женщины напрягается у краёв. Она настороженно осматривает сначала Найроби, а потом и объект жалобы, шепчет в ответ:

– Вам нужна помощь? Мне позвать охрану?

Найроби мысленно чертыхается. Не хватало ещё сдать его полиции. И тут же сесть рядышком, как только поднимут на уши базу данных.

– Нет-нет, всё в порядке. Понимаете, мы, – она проводит языком по губам, стараясь подобрать наиболее точные слова, – знакомы.

У «знакомого» не хватает приличия спрятать саркастичный смешок за кашлем. Улыбка стюардессы становится вконец потерянной. Она разглаживает несуществующие складки на юбке и кивает ободряюще, как врач неизлечимо больному:

– Боюсь, все места заняты. Но я посмотрю, что можно сделать.

Найроби хлопает ладонью по коленке от избытка чувств, без сил откидывается на спинку кресла. Мантра «Это всего на шесть часов» не спешит оказывать должный успокаивающий эффект, ровно как и совсем отчаянное «Это ради Профессора».

Берлин её страданий не разделяет.

– Если бы я не знал тебя, Найроби, то подумал, что ты пытаешься засадить меня за решётку, – бросает он беспечно.

Она упрямо рассматривает чехол сидения перед собой, пиная пластмассу носком кроссовка:

– И не буду первой. – Серое пятнышко на белой ткани оказывается простой игрой света.

Берлин толкает коленом её, разворачиваясь вполоборота. И вздыхает тяжело, только она, как ошпаренная, отдёргивает ногу. Ей не нужно видеть, чтобы знать, что сейчас он задумчиво прикусывает ноготь большого пальца – привычка, которую она втайне считала забавной:

– Ты злишься, – заключает он таким будничным тоном, словно делает заказ в ресторане.

Найроби наконец решает перевести на него взгляд. В его интонации не было и намёка на вопрос, но Берлин всё же поднимает брови, очевидно ожидая ответа. Глубокую борозду морщины на его лбу отчего-то хочется разгладить. Найроби крепче сжимает подлокотник.

– Профессор взял тебе место у окна? – вместо этого бурчит она иррационально обиженно.

Наступает пауза: ей удаётся поставить его в тупик. Ненадолго. Он глухо хмыкает:

– Да, рядом с тобой. Купидон хренов. – С языка готовы сорваться слова недоумения, но Берлин понимает её с полузвука. – Да ладно тебе. Думаешь, это совпадение? Серхио просто боится, что мы поубиваем друг друга на его свадьбе.

– И поэтому он решил дать нам шанс сделать это заранее? Очень мило с его стороны.

– К чему так драматизировать? Я знаю несколько других способов избавления от гнева.

Он без стеснения скользит жадным взглядом по её фигуре, останавливает его заметно ниже лица. Найроби скрещивает руки на груди, заслоняя ему обзор.

– Я тоже знаю твои несколько других способов избавления от гнева. А ты знаешь мой. Один, но действенный. Увижу твои руки на моей территории, Берлин…

Берлин поднимает ладони в знак капитуляции. Облокачивается о спинку, склоняет голову ближе к ней:

– Как тебе Лима? Никогда там не был.

– А? – Найроби напрягается и чувствует, как от возмущения выступает на щеках румянец. – Откуда ты знаешь?

Он беззлобно закатывает глаза:

– Меня заводит твой воинственный взгляд, но он безосновательный. Я разговаривал с Мартином. – Палермо, вот же чёртова аргентинская сплетница! – Похоже, у него с твоим сербским соседом всё серьёзно. Не думал, что когда-нибудь застану Мартина с типом, вроде него.

– На что ты намекаешь? – её глаза угрожающе сужаются. На комплимент в адрес Хельсинки это походило с трудом.

Берлин невинно пожимает плечами.

– Просто не думал, что их… союз продержится так долго, только и всего.

У Найроби получается прочесть несказанное между строк. Под пронзительным взглядом становится немного не по себе. Его лицо близко, считанные сантиметры, не нужно и дотягиваться, чтобы коснуться. Его рука близко, от его плеча до её – миллиметры тепла. Близко дыхание на её щеке, и даже привычный запах лосьона после бритья щекочет обоняние. Он весь близко, ближе, чем за все месяцы порознь, и дотронуться тянет сильнее, чем полгода назад, чем когда-либо до этого. Найроби сглатывает подступившую комом горечь, малодушно прячется за равнодушием:

– Дольше нашего?

– Ты ушла.

– Ты был не против.

Она ждёт, что он ответит, опровергнет, что ткнёт её носом в её же ошибку и оставит последнее слово за собой. Но Берлин молчит.

Она отворачивается и закрывает глаза, скрючившись в неудобном кресле. Просыпается она укутанной в плед на комфортном до незаконности плече: Берлин расталкивает её, когда над головой загорается знак «пристегните ремни!». Найроби смаргивает сон, и разминает неприятно гудящие ноги, и почти не замечает, как холодом сползает с колена широкая мужская ладонь. Берлин не говорит ни слова, предпочитая провести остаток полёта, с чрезмерным интересом уставившись в окно. Найроби принимает правила игры. И уходит, не оглядываясь, как только бьются о землю шасси. Часом позже у выхода её встречает Профессор, и всю дорогу до отеля она усиленно делает вид, что не замечает человека на пассажирском сидении.

***

– Разрешите украсть вас ненадолго?

Послужной список судебных обвинений добавляет фразе иронии. Найроби в задумчивости рассматривает сначала протянутую ладонь, потом танцующие в полумраке пары, крутит бокал в пальцах. Ужасно хочется отказаться, просто чтобы насладиться выражением лица Берлина. Ужасно не хочется сидеть в одиночестве. Выбор непростой, она делает его в сторону последнего.

На каблуках она слегка выше. Теперь, чтобы сохранять зрительный контакт, задирать подбородок нужно ему. Видимого дискомфорта Берлину это не доставляет.

– Ты потрясающе выглядишь, Найроби.

Он само очарование. Ведёт её к центру зала, слабо сжимая пальцы в своих, кладёт руку аккурат на талию. Не подходит слишком близко, не держит слишком крепко. Соблюдает все те формальности, которые не соблюдал никогда. Её ладонь с неестественной скованностью ложится на его плечо. «Как школьница на первой дискотеке» – ехидничает внутренний голос, и, осмелев, Найроби делает полшага вперёд, обнимая Берлина за шею.

– Лучше, чем в джинсах и мятой футболке? – вслух её голос звучит под стать внутреннему. – А я-то надеялась сразить тебя наповал тогда, в самолёте.

Он цокает языком в деланном раздражении:

– Просто прими комплимент, женщина. Скажи я это тогда, в самолёте, твоя реакция была бы менее благосклонной.

Возможно, он в чём-то и прав. Когда дело касается её реакций, он оказывается прав в девяти случаях из десяти. Говорить об этом Берлину Найроби не собирается – иначе его и без того раздутое эго расползётся по помещению, как дрожжевое тесто. Вместо ответной реплики она вглядывается в его лицо, стараясь различить отдельные черты в полумраке. Тщетно.

Берлин наклоняется ближе, почти касаясь щекой её щеки. Одеколон у него всё тот же дурманом заволакивает мысли, и они путаются, теряются в клубистом тумане. Полушёпот заглушает музыку:

– Тебе не нужно наряжаться, чтобы сразить меня наповал, Найроби. Я паду к твоим ногам, даже если нацепишь мешок из-под картошки. Будет поводом больше стянуть его с тебя.

Низ живота сводит, словно на американских горках. На сей раз внутренний голос решает промолчать, но сходства Найроби с млеющей от одного знака внимания школьницей это не умаляет. За то, что её горящие щёки не становятся достоянием общественности, нужно поблагодарить ответственного за полутьму осветителя. Она шатко выдыхает в попытке вернуть утерянное самообладание:

– Будто тебе нужен повод.

– И никаких едких комментариев о моей высокопарности? – дразнит её Берлин, непринуждённо двигаясь в такт. – Никакого сарказма?

– Нет. Сегодня – нет. – Сегодня можно отпустить себя и не думать ни о чём. Сегодня можно и побыть школьницей лет четырнадцати, которую пригласил на танец объект её воздыханий.

Она кладёт голову на его плечо – он продолжает чопорно держать руку на её талии. Найроби легко бодает его в шею:

– Разучился обращаться с женщиной, а, Берлин?

– Мои извинения, миледи.

Ладонь до чёртиков привычно перемещается к пояснице и притягивает Найроби ближе, пока расстояние между ними не сокращается до минимума. Она закрывает глаза, расслабляется, позволяя ему вести.

После всего, что было, танцевать с Берлином оказывается чересчур просто, знакомо. Просто довериться, зарываясь носом в воротник его рубашки, и чувствовать уютное тепло тела сквозь слои одежды. Выкинуть ненужные мысли и сосредоточиться на ощущениях. Например, на том, как большой палец мягко поглаживает её костяшки. Или как тёплое дыхание ерошит у уха короткие завитки волос, что выпали из высокой причёски под влиянием минутного каприза. Очень просто молчать, но разговаривать после пяти месяцев безмолвия оказывается ещё проще.

– До сих пор не могу поверить, что мой братишка решил обзавестись женой, – полуслышит-полуугадывает Найроби по движению губ у виска.

Уловить смысл выходит не сразу: баритон тихий, игривый – её любимый – мешает сосредоточиться. Она гудит согласно и одобрительно, поднимает голову, чтобы собрать крупицы ясности ума. Сделать это в кольце его рук несправедливо сложно.

– Знаешь, а он ведь мне нравился, – она оборачивается через плечо, пытаясь отыскать Профессора среди танцующих. – Ещё в Толедо. Он так очаровательно краснел, лёжа в моей постели. Если бы не правила…

Даже в темноте заметно, как твердеет взгляд Берлина и ходят на скулах желваки. Найроби отпускает его ладонь, с лукавой улыбкой проводит пальцем по поджатой нижней губе:

– Ты что, ревнуешь?

Кожу опаляет резкий выдох. Их носы соприкасаются – Берлин подаётся вперёд, оценивающе прищуривается:

– С чего это? – он ловит её руку у груди. – Ты танцуешь со мной, а не с ним.

У него рот крепко сжат в тонкую линию и сведённая до скрежета зубов челюсть, но поцелуй на запястье он оставляет неожиданно нежный.

– Это можно исправить, – Найроби изгибает бровь в вызове, с преувеличенной настойчивостью оглядываясь по сторонам. Его лицо мрачнеет быстрее летнего неба перед грозой.

Берлин собственническим жестом практически вжимает её в себя. Становится труднее дышать: может, из-за близкого контакта с его телом, может, из-за безумно страстных объятий. Может, из-за всего этого в равной степени, Найроби не уверена.

– Умерь свой пыл, Отелло, – смеётся она в ткань пиджака. – Профессор теперь женатый человек. Боюсь, я буду третьей лишней в их первую брачную ночь.

– Можем бросить им вызов, ты и я. И не нужно штампов в паспорте, чтобы в честь нашей ночи возвели памятник, – как змей-искуситель завлекает низкий голос у левого плеча, несерьёзный, но полный обещаний, если она даст слабину.

– Ага, мраморную табличку на двери вместо номера. И несколько нулей в чеке за материально-моральный ущерб. – Опять.

– Тот треклятый доисторический стол поддерживали только молитвы жлоба-распорядителя и стена, – Берлин откликается на её мысль так непосредственно, будто то, о чём думает Найроби, известно ему заранее. Ей этого не хватало. – Рано или поздно он всё равно бы рухнул.

– Ну, он выбрал для этого самое подходящее время. Ушёл на пике. – Захватив с собой их с Берлином и непричастную к происходящему лампу. Сама Найроби отделалась шишкой на затылке и новыми впечатлениями, спина Берлина – царапинами от её ногтей. Лампе повезло меньше.

Услышь Найроби четыре года назад, что проведённое с Берлином время возглавит куцый список самого спокойного и беззаботного времени в её жизни, она бы высмеяла незадачливого предсказателя на том же месте; не говоря уже о том, что это время растянется на дольше, чем пара недель. И теперь они стоят в обнимку, с теплотой вспоминая разделённые на двоих моменты. У судьбы всегда было хорошее чувство юмора.

– Из нас получился неплохой тандем. Кто бы мог подумать.

– Я всегда это знал. – Найроби скептически гримасничает. Если он и замечает, то виду не подаёт, не умаляя ни на каплю самоуверенность в напыщенном тоне. – Когда что-то вспыхнуло между нами в монетном дворе, я удостоверился окончательно.

– Напомни-ка, это было до или после того, как ты наставил на меня пистолет?

– В тот самый миг, как ты ударила меня по голове прикладом, дорогая.

– Целиком заслужено.

От непредсказуемого наклона в пятки ухает сердце. Она рефлексом вцепляется в Берлина изо всех сил, бурчит сдавленное «мудак» выдохом после испуганного вдоха. В вертикальное положение Найроби возвращают с той же ловкостью: тянут рывком, пока она не чувствует беззвучное «стерва» у своих губ.

– Видишь, мы идеально подходим, – Берлин и не пытается отстраниться.

Сердце стучит оглушительно громко о барабанные перепонки. Найроби сглатывает, но избавиться от внезапной сухости во рту не удаётся. Мышечной памятью движется к ёжику волос на затылке ладонь, и бессознательно закрываются глаза. Подушечки его пальцев едва ощутимо выводят круги на пояснице, ожогом разгоняют мурашки по коже. Окутавший мысли туман густеет молочным киселём.

Музыка обрывается, отрезвляющим ливнем обрушивается на головы свет. Барьером за мгновение до поцелуя вклинивается её рука.

– Берлин… – Найроби хочет сказать, что устала играть в кошки-мышки, что последние несколько месяцев были паршивыми, и она не позволит себе провести так следующие несколько. Что он – надутый индюк, который выспрашивал о её жизни у Палермо вместо того, чтобы поговорить напрямую, а она – трусиха, что за полгода так и не смогла позвонить сама. Что вдвоём они – последние идиоты, которые вряд ли встретят идиотов побольше, и целесообразнее будет держаться вместе. Что, если он попросит, она останется без секунды раздумий. Что она хочет остаться. Найроби не представляет, что сказать дальше.

Берлин накрывает её ладонь своей, припадает к ней щекой. Смотрит выжидающе в нехарактерной для него тишине – Найроби продолжает молчать. Еле заметно качает головой и опускает взгляд, ведёт его вниз к подбородку и по горлу. И замирает. На белоснежном воротнике смазанным росчерком розовеет отпечаток губ.

– …Я испортила тебе рубашку, – из груди вырывается нервный смешок.

Берлин оторопело моргает:

– Что? – он следит за виноватым взглядом, растерянно изучает яркое пятно. И улыбается, вновь находя глазами её. – Ничего. Так мне нравится гораздо больше.

Позади щёлкает – и сотрясает пол оживлённый ритм новой песни. Ладонь на его щеке падает, выскальзывая из нетвёрдой хватки. Найроби бормочет слова извинений и сбегает в толпу танцующих, прячась за дверь чёрного хода. Она скажет ему позже. И, возможно, к тому моменту она наконец разберётся, что именно.

***

Трава приглушает мягкий звук шагов, поэтому Найроби замечает Берлина только в тот момент, когда его вытянутая с непривычного ракурса фигура заслоняет край звёздного неба.

– Ты пропустила ключевое событие вечера, – начинает он безо всякого предисловия.

Она мельком оглядывает залитое тенью очертание и возвращает взгляд на ночной купол.

– Похищение невесты? – Найроби морщит нос, отыгрывая усиленную работу мысли. – А, нет, постой, это же наш заурядный вторник.

Она готова поспорить, что Берлин сейчас криво усмехается, но убеждаться в своей правоте не торопится.

– Борьбу за букет. Бросок у Инспектора что надо.

Найроби отрицательно качает головой на искусно замаскированный вопрос. По небу слегка расплываются звёзды.

– Я уже была по ту сторону. Не впечатлило.

– Тогда ты выбрала неправильного человека. – Берлин садится рядом, нисколько не сбиваясь с темпа речи, и опирается на локти. – Поверь мне, Найроби, браки, может, и не заключаются на небесах, но свадьбы, очевидно, их изобретение.

Она закатывает глаза приобретённым вскоре после их знакомства рефлексом на большую половину проникновенных тирад, наблюдает за его силуэтом боковым зрением.

– Я не выйду за тебя, Берлин.

– А я и не предлагаю, – отзывается он безмятежно и ни разу не смущённо. Найроби бы удивилась, смути его отказ: по её авторитетному мнению, способность смущаться атрофировалась у Берлина задолго до их знакомства, если не была удалена ещё при рождении. Сам же Берлин особых страданий ввиду её отсутствия не выказывал.

– Хорошо. Просто не хотелось бы отказывать нарциссическому социопату. Говорят, это бывает опасно.

В его глазах проскальзывает почти детская заинтересованность:

– Любопытный диагноз, доктор. Штудировала медицинские справочники?

– Ткнула пальцем в небо.

Берлин ложится рядом и поднимает взгляд в небо. Со стороны, должно быть, они выглядят как парочка мирных сумасшедших, предпочётших газон банкету. Или как парочка в принципе, что особо не меняет цельную картину мира.

– Сватовство, венчанье и раскаянье – всё равно что шотландская джига, менуэт и синкпес. Сначала всё горячо и бурно, – декламирует он голосом, которому место не на лужайке заднего двора, а на сцене в слепящем свете софитов, – после – степенно и старомодно; ну а потом идеальная картинка рушится, и ты начинаешь разбитыми ногами спотыкаться в танце всё чаще и чаще, пока не свалишься в могилу.

Найроби озадаченно хмыкает в паузе, отведённой под бурные овации, и в этот раз на самом деле становится свидетелем сдвинутой набок полуулыбки.

– Не мои слова – Шекспира, – поясняет Берлин, как нечто вполне очевидное. – Знал, о чём говорит.

Из всей этой «танцевальной» речи у Найроби выходит твёрдо удостовериться только в одном: свадьбы, которые призваны заражать обычных людей сентиментальностью, в Берлине обостряют рефлексию и склонность к пафосному цитированию опусов накрахмаленных воротничков. В том, что отмахиваться от повышенной концентрации театральности на квадратный метр она не спешит, выгоднее обвинять их и дальше.

– Я предпочитаю фламенко. – Она подтягивает к себе согнутую в колене ногу и укладывается поудобнее.

– Фламенко – это страсть, огонь, свобода и зрелость. Чувственная спонтанность в равновесии с острым ритмом. Это та любовь, без которой жизнь потеряет всякий смысл, а человечество придёт в упадок, – зачитывает он с большей вдохновлённостью, ближайшей к Найроби рукой дирижируя словами.

Разговор продолжает сбивать с толку, заводит глубже на неизведанную ранее территорию, оседает жаром ровно за грудной клеткой.

– Тоже Шекспир? – не сразу находит она, что ответить.

– Богатый жизненный опыт.

– И сколько женщин разделили с тобой этот «богатый жизненный опыт»? – не может удержаться от передразнивания Найроби.

– Одна. Балерина. И я женился на ней, как подобает истинному джентльмену.

Тема личной жизни Берлина главенствовала в его рассказах с самого начала, но Найроби всё равно чувствует укол раздражения где-то под ложечкой: наверное, вино ударило в голову сильнее, чем она отдавала себе отчёт. Справиться с внезапно возникшей эмоцией персональное признание отнюдь не помогает. Она еле слышно ропщет – Берлин бросает на неё внимательный взгляд и разворачивается всем телом с тихим шорохом.

– А фламенко для меня ещё не танцевали, – заканчивает он как ни в чём не бывало, нагло подмигивая.

Найроби ершится от сочетания его неприкрытой двусмысленности с пронизывающим ночным ветром, обнимая себя руками, сопит укором:

– Да, так обычно и случается, когда женишься на балерине, – ворчливо язвит она в небо. – В следующий раз тебе стоит охмурить кого-нибудь попроще.

– Попроще? – ахает Берлин с видом оскорблённой невинности. – Ты себя недооцениваешь, Найроби. Грабить банк было не в пример легче.

– Может, – с толикой снисходительности делится она предположением, – всё дело в твоих навыках обольщения?

– Или в том, что я выбрал чертовски упрямую женщину? – отвечает он ей в тон, придвигаясь ближе. Найроби несогласно дёргает бровью.

– Или в том, что время от времени ты бываешь невыносимым подонком?

Её ответ вызывает короткий всплеск смеха. Губы самопроизвольно растягиваются в улыбке.

– Взгляни на светлую сторону – я привношу стабильность в эти отношения.

Найроби прыскает: только Берлин сумел поставить себя, их отношения и стабильность в одно предложение. И заставил его звучать не так уж и безнадёжно.

– Так ты меня охмурил, да? Мог бы и предупредить, – тянет Найроби насмешкой, возвращаясь назад, но в тембре сюрпризом для неё появляются игривые нотки.

Он улавливает смену настроения, опускает голос до вкрадчивого:

– Не думаю, что «охмурил» здесь – подходящее выражение, но это твои слова, не мои. А я, как ты успела заметить, уважаю выбор дамы.

Теперь хохочет уже Найроби.

– Уважаешь – всегда, – мотает она головой, – но с каким мастерством при этом поступаешь по-своему.

– Ты слишком много знаешь, чтобы разгуливать одной в темноте. – Он вынимает руку из-под затылка и невзначай касается её плеча, чтобы следом растереть озябшую кожу до локтя и обратно, согревая. – Пойдём.

Она подпирает щёку кистью, с интересом заглядывает ему в лицо:

– Куда? Устранять это досадное недоразумение?

– У меня иная специализация. – Он поднимается на ноги первым и подаёт руку галантным жестом. – Похищение невесты не состоялось. Приходится компенсировать.

– Если от меня не требуется никаких телодвижений – я вся твоя. Похищай на здоровье, – Найроби опирается о протянутую ладонь, болезненно ойкая, когда удаётся восстановить равновесие. – Только придётся меня тащить. Я ноги натёрла.

В следующую секунду мир переворачивается вверх тормашками – Берлин ловко сгребает её в охапку и перекидывает через плечо.

– Это была шутка, Берлин. Что ты делаешь?

– Мои навыки обольщения тебя не устроили. Я перебираю варианты. Что думаешь?

– Поставь, где взял!

Она шипит возмущённо и трепыхается для приличия раз-другой, пока её слабые попытки не пресекают самым наглым образом: бесстыже хлопают раскрытой ладонью пониже спины и оставляют распластанной на месте, удерживая и откровенно лапая.

– Я вор, Найроби, – отвечает он неприлично весело себе за спину. – Подобные приказы меня только раззадоривают.

Она напоследок рвётся и расслабляется, примиряясь с временным положением. Обмякшая рука свободно свешивается ему на грудь.

– И что теперь?

Он перехватывает её поудобнее.

– Выбор дамы я уважил. Осталось поступить по-своему.

***

Берлин ссаживает её перед самой дверью, мимоходом сжав пальцы на бёдрах, и вальяжно опирается плечом о противоположную стену. Ждёт. Чего – Найроби не знает; за весь вечер до планов на будущее их разговоры так и не дошли. Она одёргивает платье неловким движением, возится с замком, чтобы потянуть время до этого неопределённого чего-то – его цепкий взгляд не оставляет её ни на миг. Дверь поддаётся непомерно быстро.

Одну часть Найроби, далёкую от мирских забот, такой поворот событий не может не радовать: ту, что с наслаждением стонет, скинув каблуки у порога. Берлин привычно поддевает их стопой, сдвигает в угол. Ступает за ней, но всё равно останавливается в паре шагов от входа.

– Я улетаю рано утром, – произносит Берлин, и Найроби невольно замирает к нему натянутой спиной. – Не в моих привычках уходить, не попрощавшись.

Преднамеренно или нет, но она чувствует укоризну уколом в его словах. Справедливую. И первую за время последних дней. Признание в том, что что-то не так, несказанное «В отличие от тебя», которое успешно дополняет собственный голос разума. Найроби прикусывает внутреннюю сторону щеки и впивается ногтями в предплечья, но низ живота не перестаёт сплетаться морским узлом.

– Мы встретимся раньше, чем думаешь, – продолжает он, словно они ведут обычный диалог. Словно она не приросла к полу восковой куклой. – Токио поймала букет. И я рассчитываю на твой первый танец.

Он сейчас уйдёт. Он уйдёт, и завтра утром сядет в самолёт с неизвестным ей пунктом назначения. Он уйдёт, и они столкнутся на предположительной свадьбе через, наверное, год, потому что, пока он здесь, они ходят вокруг да около. Он уйдёт, потому что тогда ушла она, потому что они оба гордые, упёртые болваны, и после будут вдвоём ждать туманной возможности, которая может никогда больше и не выпасть. Он уйдёт, и она только и сможет смотреть вслед на то, как он уходит, вероятно, навсегда.

Ногти впиваются сильнее, до тупой боли. При всей своей гордости – которой часто значительно меньше, когда дело касается её, Берлина и их стабильных отношений – Найроби знает, что останется, стоит ему только попросить. В том, что Берлин поступит так же, она нелогично и необъяснимо точно уверена. Она привыкла доверять инстинктам.

– Не поможешь расстегнуть? – Найроби взволновано облизывает губы и поводит плечами.

В ответ, обрывая что-то внутри, с оглушительным грохотом хлопает дверь.

И её неустойчивым выдохом позже ложится между лопаток открытая ладонь. Берлин медлит. Пальцы движутся к задней части шеи, обрисовывают позвонок за позвонком, неторопливо тянут бегунок молнии вниз. Стягивают ткань с покатых плеч, чтобы мягко огладить полоску обнажившейся кожи. А потом резко отступают, забирая тепло с собой.

Она стремительно оборачивается.

– Найроби? – Платье падает к ногам с неслышным сквозь участившийся пульс шорохом.

Он жадно осматривает её с головы до ног – она перешагивает через ставшую неважной бесформенную тряпку и заводит руки за спину. Бюстгальтер падает следом. Берлин на мгновение прикрывает глаза и смотрит снова, в этот раз дольше, голоднее. Не отрываясь от созерцания, скидывает пиджак и ослабляет узел галстука. Последний шаг навстречу они – она – почти обнажённая, он – ещё продолжающий выглядеть отчасти презентабельно – делают вместе.

Когда Найроби остаётся босиком, а Берлин ещё не снимает обуви, их разница в росте позволяет ей без усилий дотянуться губами лишь до его подбородка. Вместо поцелуя она прихватывает его зубами. Ладонь Берлина опускается на узел причёски, проворно выпутывает невидимки из собранных волос. Вторая смыкается на бедре.

Юркая манипуляция – и к кипе одежды на полу присоединяется галстук. Руки перебираются под ворот, туда, где быстрее качает кровь жилка на шее. Стуком разлетаются по полу шпильки, падают на плечи и спину волосы. Берлин зарывается в них лицом, пропускает сквозь пальцы рассыпавшиеся пряди, массирует кожу головы. Найроби удовлетворённо вздыхает. Она жмётся к нему, и не его голая кожа – ткань неприятно царапает обнажённую грудь, и Найроби нетерпеливо шипит, оставляя укус под выступом гортани.

Берлин, как в танце, направляет Найроби назад, пока не упираются в край кровати её ноги, усаживает тяжёлой рукой на плече и становится меж разведённых бессознательно коленей. Найроби влечёт ближе: комкает в кулак полу рубашки, расстёгивает пуговицы одна за одной. Его губы касаются макушки.

– Я был против.

– Что? – растерянно встрепенувшись, она пытается поднять на него взгляд, но отстраниться он не даёт.

– Когда ты ушла, – объясняет Берлин, продолжая прятать лицо в её волосах. – В самолёте ты сказала, что я был не против. Ты ошиблась.

Найроби в поражении упирается лбом ему под дых. Его сердце стучит громко, а, может, это бьётся её собственное, точно сказать не получится. В данный момент она не знает, сможет ли сказать точно хоть что-то, кроме твёрдого одного:

– Сейчас я не уйду.

– А с чего ты решила, что сейчас я позволю тебе?

– Станешь удерживать меня насильно? – мажет она улыбкой между пятым и шестым ребром, не заботясь о том, останутся ли после на ткани следы помады.

Берлин хмыкает согласно и немного задумчиво, скользит ладонями вниз по талии к бёдрам.

– Если потребуется.

– Это должно быть романтичным? – Найроби весело фыркает.

– Нагая богиня стаскивает с меня рубашку в дорогом отеле. Говори, что хочешь, но мои методы работают.

Ногти легко ведут по мягкому животу, оцарапывают его кожу, замедляются, когда напрягаются под пальцами мышцы.

– Не обольщайся. Я часто принимаю необдуманные решения.

От беззвучного смеха он вздрагивает всем телом.

– И я – одно из них?

Рука застывает на пряжке ремня. Найроби пересекается с Берлином взглядом, озорно морщится.

– Время от времени.

Он наклоняется ниже, пока не дотрагивается носом до её щеки.

– Я был неправ, – признаётся Берлин нестерпимо серьёзно. – Тогда. В мои намерения никогда не входило ранить тебя и твои чувства.

За сегодняшний вечер неопытной девочкой-школьницей Найроби чувствует себя чаще, чем за всю свою жизнь. Что с этим делать и как реагировать на подобные заявления, раз за разом выбивающие почву из-под ног, так и остаётся неясным. Она неуверенно смотрит на Берлина – он испытующе смотрит в ответ, она хихикает – и в его глазах на краткий миг мелькает замешательство.

– Что? – Она стискивает его лицо в ладонях. – Кажется, у меня невозможные галлюцинации. Ты что-то говорил?

Его взгляд становится таким уязвлённым, будто одним вопросом она сумела оскорбить всех его родственников до пятого поколения и самого Берлина в особенности. Он раздражённо сжимает зубы, прижимается лбом к её. Толкает назад, пока спина не встречается с матрасом, и наваливается сверху.

– Я. – Пальцы пробегают по ложбинке и охватывают округлости груди.

– Был, – чеканит, вбирая ртом кожу под челюстью.

– Неправ. – Кусает, оттягивая, её нижнюю губу. – И я не собираюсь повторять это в третий раз.

– И это не значит, что права была ты, – добавляет он, заметив её довольную улыбку.

– Тшш, тихо, не порть момент. – Ладони позабытой привычкой ласкают его скулы. Приятный, комфортный жар щекотно растекается от макушки и до кончиков пальцев ног. – Не каждый день такое услышишь.

– Я и не каждый день бываю неправ, – с победным видом щурится Берлин.

– И-и, – подытоживает Найроби в драматичной торжественности, раскидывает руки в стороны, – момент утерян.

Он качает головой, забавляясь её повадками, и опускается вновь, проводит языком от ключицы по яремной ямке. Она с придыханием задирает подбородок. Подушечки пальцев задевают тазовую косточку, скользят под кромку белья. Замирают у внутренней стороны бедра, и в сладостном ожидании судорогой сводит внутренности. Найроби протяжно стонет, зажмурившись, крепко обвивает его шею.

– И вправду утерян, – останавливается Берлин в миллиметрах от разомкнутых губ. И отстраняется самым бесчестным поступком за долгое время, упирая ладони в матрас.

Найроби приподнимается, неосознанно тянется за ним.

– Берлин… – не находя его поблизости, непонимающе открывает глаза, не сразу фокусируя взгляд на самодовольной ухмылке. От возбуждения и недовольства мелко дрожат мышцы. – Я тебя ненавижу.

– Это ты уже говорила, – он выпутывается из её хватки и невозмутимо ложится рядом. Дразнит, подталкивает к краю.

В лице Берлина мерещится ей что-то неуловимо триумфальное, когда она оказывается сверху: когда Найроби перекидывает ногу, усаживаясь ему на живот и со всей свирепостью вжимает его запястья в кровать по обе стороны от головы. Ругается запальчиво, пока неуклюже расстёгивает пуговицы манжет большим и указательным, склоняется в жажде контакта.

– Ты последняя сволочь, – царапает она зубами мочку уха.

Он подаётся бёдрами навстречу, выдыхает рвано, а после и протестующе, когда она выравнивается, опирается о его грудь, не давая себя коснуться.

– А это говорила не только ты.

Она знает, что должна ответить. Она знала ещё тогда, злополучные полгода назад.

– Я тоже была неправа. Прости. – В отличие от Берлина, она не прячется, открыто глядит в его глаза и позволяет увидеть свои. Это нетрудно. Как и сформулировать, вычленить из сумбурного клубка правильные мысли. Дождаться его реакции сложнее.

– Ладно, – Берлин сдержанно пожимает плечами.

– Просто ладно? – изумлённо моргает Найроби. – Даже не будешь просить, чтобы я повторила?

Хитрую улыбку она замечает слишком поздно: он выкручивает свои запястья, подсекает её и с размаху опрокидывает на спину. Он больше не собранный, не презентабельный в тщательно подобранном костюме – взъерошенный, тяжело дышащий, слегка безумный. Чернота его зрачков почти полностью перекрывает радужку.

– Думаю, я смогу найти занятие поинтереснее, – голос низкий, тихий, не педантично выглаженный и хорошо поставленный. Тот, что всегда заставляет поджиматься коленки и пальцы ног.

– Уж постарайся, – шепчет Найроби уже в полупоцелуе и льнёт, обхватывая Берлина за плечи, чтобы наконец стянуть с него рубашку.

***

Пальцы бережно убирают с лица спутанные локоны, щекоткой очерчивают контур щеки. Приглаживают недовольно нахмуренную бровь и морщинки у переносицы. Умело выпутывают налитое истомой тело из крепкой паутины сна. Будят. Губы улыбкой касаются кожи за ухом.

– Найроби, – хриплый шёпот опаляет дыханием линию челюсти. – Мне пора.

Тепло за спиной сдвигается. Она следует за ним с протестующим стоном. У лица ловит его ладонь своей неподъёмной, словно налитой свинцом, прижимает к груди, переплетая пальцы. Цепляется за одеяло полудрёмы, цепляется за него.

– Мой самолёт вылетает через четыре часа, – он задевает висок кончиком носа. – Найроби.

Она нехотя приоткрывает глаз, смотрит на Берлина из-под опущенных ресниц. В голове крутится одна-единственная мысль, которую без заминки озвучивает севший голос:

– К чёрту самолёт.

Голова лениво перекатывается по подушке, обнажает горло. Цепочка невесомых поцелуев спускается к шее.

– К чёрту? – насмешливо бормочет Берлин ей в плечо.

– Тебе нужно отнести рубашку в химчистку. А мне – кофе в постель. И роскошный отельный завтрак. Как в «Красотке», – она мечтательно жмурится. – Круассаны под куполом. С клубничным джемом. Блинчики с беконом. И черничный пирог.

Найроби с наслаждением потягивается и поворачивается на другой бок. И ёжится, пряча лицо на мужской груди, когда фыркает у уха Берлин. Затылок покрывается мурашками.

– Говорил же, деньги тебя испортят.

– Зависть – плохое чувство, – попытка подавить зевок оканчивается неудачей, и он съедает часть реплики на правах победителя.

– Да, – кивает Берлин в притворном смирении, опуская подбородок ей на макушку, – ты меня раскусила. Я тоже хочу черничный пирог.

– Думаю, мы сможем договориться.

Она снова зевает.

Длинные пальцы неспешно повторяют очертание лопатки, ведут вниз по позвоночнику. Бездумно вырисовывают на бедре хаотичные узоры, скользят к колену.

– Засыпай, ещё рано, – Берлин закидывает на себя её ногу и тянет сползший край одеяла, укрывая Найроби до самой шеи. Она довольно улыбается.

– М-м. А как же твой самолёт?

Пятерня путается в копне растрёпанных волос, размеренно расчёсывает вьющиеся пряди, убаюкивая. Другая рука накрывает тыльную сторону её ладони.

– К чёрту.