Actions

Work Header

Основной механизм Рождества

Work Text:

Пустота. Но при мысли о ней

видишь вдруг как бы свет ниоткуда.

Знал бы Ирод, что чем он сильней,

тем верней, неизбежнее чудо.

Постоянство такого родства –

основной механизм Рождества.

И. Бродский

 

Два рубля и тридцать копеек. Больше отложить не удалось. Два рубля – и тридцать копеек мелкими пожелтевшими монетками по одной. Каждую едва не угрозами пришлось выбивать из краснощекого бакалейщика-спекулянта, грузного мужика в добротном тулупе, пыжещегося и пыхтящего над горсткой вытряхнутой из кошеля в ладонь меди. Глаза щипало от колкого, кусачего мороза и беспомощных слез, и приходилось давить их, сглатывать, утирать с щеки жестким шершавым рукавом. Какая обида, какая боль, какое невыносимое унижение. Два рубля и тридцать копеек на подарок родному человеку. А завтра – Рождество.       

В таком неутешительном положении не оставалось ничего другого, кроме как рухнуть ничком на старенькую софу, вгрызться зубами в тесьму на диванной подушке и, воспользовавшись неоспоримым преимуществом гордого уединения, наконец зареветь. Именно так Рылеев и поступил. Откуда напрашивался философский вывод, что вся жизнь состоит из вздохов, улыбок и слез, причем вздохи преобладают.       

Мы же с вами, великодушно простив пылкой поэтической натуре минутную слабость, позволим себе пока осмотреться в этой небольшой, но оттого не менее занимательной квартире. Две комнаты – спальня, скромно меблированная самым необходимым, и кухонька с резным буфетом и полинявшим тюлем над высокими окнами. Круглый полированный стол с поцарапанной столешницей и облупившимся краем. Фарфоровый сервиз – белизну еще поддерживают заботливые хозяйские руки, хотя кофейные разводы уже осели на стенках и донышках. Словом, не то чтобы нищета, по вполне красноречивая бедность.       

Однако если вы присмотритесь повнимательнее, то наверняка отметите, что о бедности здесь кричит далеко не все: в парадную ведет тяжелая дубовая дверь с круглыми позолоченными ручками, затертыми сверху, но еще блестящими, если пройтись по ним влажной тряпкой. Лестничную клетку застилает ковер, пусть его и затоптала грязными ботинками заселившаяся напротив бригада строителей, а у двери сохранилась кованая табличка, прибитая ржавым гвоздем, покосившаяся теперь от невыносимой брезгливости и стыда за свое окружение. На табличке еще можно разглядеть номер квартиры и замаранную фамилию предыдущего владельца.       

О прежнем владельце не было известно ровным счетом ничего, кроме того, что он бежал пароходом куда-то в Европу, побросав по пути половину вещей и потрепанных документов. Нынешние же обитатели квартиры по крупицам берегли то немногое, что осталось у них от некогда благополучной жизни. Кондраша Рылеев, уже ранее представленный вам как пылкая поэтическая натура, порой подверженная ругани с бакалейщиками и бессильным рыданиям лицом в подушку, и раньше не был избалован особенной роскошью. Но все же и он не припомнил бы ни единого года своего детства или юности, когда под конец месяца приходилось бы выбирать между хлебом и молоком. Чего тем более нельзя было сказать о Сергее – князе Сергее Трубецком, вместе с титулом лишившемся всего, что по титулу причиталось, и вынужденного теперь браться за любую работу, если за нее платили хоть сколько-то, а главное – в срок. Впрочем, в отличие от многих потерявших в одночасье, как он, целое состояние, Трубецкой работы не боялся, за границу не рвался – «Кому мы там нужны, душа моя?» – и имел чудесное, редкое в наше время свойство не отчаиваться. Ведь вечером, даже самым холодным и темным вечером промозглого петроградского декабря, стоило ему переступить порог тесной прихожей этой маленькой квартирки, как он немедленно оказывался в бережных объятиях перепачканных чернилами рук. А это, право же, кому угодно придаст надежды.       

Тем временем сам Рылеев оставил попытки затопить слезами подушку, софу, а вместе с ними заодно и все скромное жилище, и, решительно утерев опухшие глаза и порозовевшие щеки, поднялся на ноги. Теперь он стоял у окна, снаружи посыпанного крошкой инея, и смотрел на снующих туда-сюда прохожих. Два рубля и тридцать копеек на подарок Сержу, его Сержу! Рождество подкралось так незаметно. Сколько бы он ни пытался экономить на бумаге и чернилах… В декабре печатные издания продаются плохо, а без еды, к сожалению, никак нельзя обойтись. С расходами вечно так получается: пытаешься избежать лишних трат, а в итоге отдашь последние гроши на пуговицы, чтобы починить рубашку. О, если бы только ему удалось, как однажды летом, отыскать какого-нибудь заблудшего иностранца, приехавшего искать приключений и не промотавшего еще все привезенные с собой из Европы средства! Можно было бы продать ему тетрадку своих стихов, выдав за неопубликованные ранние черновики одного из гениев минувшей эпохи. Увы, увы! Всего два рубля и тридцать копеек. Разве купишь на них что-то особенное, что-то по-настоящему ценное, что-то достойное чести стать подарком его Сереже?       

Почувствовав, как в глазах вновь защипали ненавистные соленые капли, Рылеев зло дернул оконную ручку. Деревянная фрамуга со скрипом поддалась, и снаружи ощутимо потянуло холодом. Вам доводилось когда-нибудь плакать, стоя на самом сквозняке? Рылееву, отличавшемуся весьма хрупким сложением и тут же продрогшему до костей, немедленно захотелось по наитию запахнуть полы верхней одежды, но руки схватили пустоту – на нем не было ничего, кроме хлопковой рубашки в тоненькую полоску. И все же именно в эту секунду его лицо впервые за последний час озарилось чем-то вроде улыбки.       

Здесь следовало бы сказать, что помимо позолоченных дверных ручек, которые были бы, конечно, давно проданы за ненадобностью, если бы только представляли сами по себе, без двери, хоть какую-то ценность, у обитателей квартирки было еще два последних сокровища. Во-первых, Кондрашино теплое пальто, не раз спасавшее владельца от тяжелых зимних простуд. Во-вторых, открывающийся золотой медальон, доставшийся Трубецкому по наследству, – последняя уцелевшая княжеская ценность. Впрочем, если не кривить душой, придется признать, что сокровищ осталось, как ни крути, полтора: половину медальона пришлось заложить в ломбард парой недель ранее, чтобы платить за комнаты.       

Теперь, когда вы все знаете, вам, конечно, будет проще понять, почему Рылеев вдруг прекратил рыдать и почти улыбнулся. Накинув пиджак, он выбежал в прихожую, где из-за отсутствия окон стало уже совсем темно, и сдернул с вбитого в стену гвоздика свое чудесное зимнее пальто; зажмурился, погладил рукава, приложил к щеке воротник. Затем торопливо оделся и выскочил в парадную.       

Стало как будто еще холоднее, чем с утра. Рылеев перебежал улицу, едва не упав на гололедице, – не по размеру большие резиновые калоши сильно скользили и совершенно не грели, – и остановился перед вывеской, которая гласила: «Ателье. Ремонт. Скупка старой одежды». Он хотел уже было потянуть на себя дверь, но спохватился, наскоро выпутался из рукавов, перекинул пальто через локоть и только тогда вошел.

 Внутри было тепло, стучали швейные машинки и пахло подгоревшим кофе. За прилавком спиной к вошедшему копошилась неповоротливая дама. Рылеев подошел на пару шагов вперед, сгрузил на прилавок свою единственную ношу и негромко спросил:       

 – Вы покупаете старую одежду?       

Дама разогнулась, развернулась, одарила его таким взглядом, будто он оторвал ее от чрезвычайно важного занятия, поморщилась и сказала небрежно:      

 – Да.       

Рылеев молча подвинул к ней сложенное на прилавке пальто. Дама закряхтела, придирчиво осмотрела товар, ощупала ткань. Наконец, удовлетворившись результатом, она объявила:      

 – Двадцать рублей.      

 – Давайте, давайте скорее, – торопливо закивал Рылеев. – Благодарю. Всего доброго. До свидания.       

Четыре крупные, блестящие монетки по пять приятной тяжестью легли в карман пиджака. Следующие полчаса пролетели незаметно: бегом здесь было совсем недалеко, и, вы уж простите своему рассказчику такую избитую метафору, Рылеев вовсе не почувствовал холода, хоть на нем и были теперь лишь рубашка и шерстяной пиджак. Двадцать два рубля и тридцать копеек, тогда как нужно всего двадцать один пятьдесят. Еще немного – и у него будет подарок, действительно достойный Сережи. Чудесный, чудесный подарок! О, как он удивится! А как обрадуется!..       

Только дома, устроившись в уголке софы, где меньше тянуло с улицы, Рылеев понял наконец, как замерз – как жгло от мороза уши и ломило пальцы, как заледенели даже ресницы и брови. Но все это было неважно, неважно! Дрожащими руками он раскрыл бумажный сверток. Вторая половина Сережиной фамильной ценности, целая и невредимая, и вот-вот окажется в руках у законного владельца. А что до холода – так холод даже в Петрограде не круглый год.       

Впрочем, теперь, когда любовь вперемешку с отчаянием уже сделали свое дело, на место окрылению пришли предусмотрительность и расчет. Деловито завернув медальон обратно, Рылеев спрыгнул с софы и еще раз проверил, что окно в комнате плотно закрыто и не сквозит: Серж и так наверняка будет очень обеспокоен состоянием его здоровья, а потому хорошо бы успеть заготовить побольше весомых контраргументов. Как назло, ничего подходящего в голову сейчас не шло, а до возвращения Трубецкого оставалось неутешительно мало времени.       

Ключ в двери провернулся ровно к тому моменту, когда Рылеев успел сварить кофе и придумать простенький, но все же праздничный ужин, и практически смирился с единственным – весьма слабым – доводом в оправдание своих неразумных действий. Он бросил тарелки на столе и вышел навстречу. В прихожей пахло снегом и хвоей. Трубецкой опирался на дверной косяк и, тяжело дыша, улыбался. К стене он приставил невысокую, но пушистую ель; в ногах стояла ничем не примечательная коробка. Приветственно кивнув ему, Трубецкой разулся, сбросил пальто и повесил на гвоздик. Затем медленно, непонимающе перевел взгляд на второй, пустующий. На свой – и вновь на пустующий. Потом посмотрел на Рылеева.       

От этого взгляда на миг стало не по себе. В нем не было ни гнева, ни осуждения, ни даже самого обычного удивления... разве что некоторое замешательство.       

 – Серж, дорогой, – выпалил Рылеев, словно боялся, что голос или слова подведут его. – Я очень прошу тебя, только не сердись! Скажи, что не сердишься. Это ведь ничего. Чтобы писать статьи, не нужно выходить из дома. И я перестану открывать окна. Это все такой пустяк, Серж, завтра же Рождество! Если бы ты знал, какой чудесный у меня для тебя подарок, ты бы вмиг перестал сердиться.       

Но Трубецкой и не думал начать сердиться. Он лишь так же непонимающе уточнил:       

 – Ты продал пальто?       

 – Да, да, – звонко рассмеялся Рылеев, – продал, здесь, поблизости, ателье скупает старые вещи… Не бери в голову. Я говорю тебе, Серж: это неважно. Сегодня праздник. Не бери в голову.       

Наконец Трубецкой сбросил с себя непонятное оцепенение, сделал два размашистых шага и заключил Кондрашу в объятия. Поцеловав вихрастую макушку, он тихо усмехнулся и сказал:       

 – Не пойми меня ложно, душа моя. Я никогда не смогу сердиться на тебя из-за подобного или иного решения, хотя твое легкомысленное отношение к своему самочувствию немало меня тревожит. Все дело в том, что и у меня есть для тебя подарок. Взгляни, и ты сразу поймешь, отчего я в первую минуту немножко оторопел.       

Спросите себя, что дороже: двадцать один рубль за день или целый миллион за год? Великие мудрецы и математики не дадут вам правильного ответа. Среди даров, которые волхвы принесли святому семейству, не было ни того, ни другого. Так и в простой картонной коробке, которую Серж принес ему вместе с елью и своей чудесной усталой улыбкой, оказались зимние меховые ботинки – простые, совсем простые, грубо, но прочно сшитые, теплые ботинки на жесткой подошве, с удобным широким каблуком и тугой шнуровкой. Рылеев осторожно достал удивительный дар из коробки, погладил шнурки, мельком взглянул на свои босые ступни. Да, эти ботинки ему наверняка по размеру, и в них, конечно, гораздо теплее будет идти по улице, чем в тонких больших калошах… Не давая себе пойти на поводу у подавшего голос огорчения, он тряхнул головой, поставил коробку в сторону и взял Трубецкого за руку.       

 – Это просто замечательный подарок, Серж, – теперь, когда Трубецкой пришел в себя и больше не озирался рассеянно по сторонам, увести его на кухню было значительно проще, – и я все равно смогу их носить. Просто реже. Но и это ведь хорошо! Будут меньше изнашиваться. Идем.       

Они оказались вместе в светлой, заполненной жаром и запахом незамысловатой горячей еды кухоньке, и сердце кольнуло болезненной нежностью: Трубецкой возвышался между столом и обшарпанным посудным шкафом, неуместно статный, неуместно величественный – несмотря на заплатку на клетчатом рукаве. Рылеев схватил со стола бесценный сверток:      

 – С Рождеством, Серж! Откроешь? Загрубевшие в последние годы, но еще ухоженные пальцы ловко развернули коричневую бумагу. Несколько секунд Трубецкой смотрел, не моргая, на представшую ему золотую безделушку, а когда поднял глаза снова, в них плескалось неясное, тихое веселье.      

 – Скажи, ты рад? Рад? – с надеждой переспросил Рылеев, отчаянно вглядываясь в эти чудесные, сияющие спокойным счастьем глаза. – Теперь он целый. Скорее, принеси второй, Серж, и посмотрим, как они будут вместе…

Но Трубецкой не послушался: отложив сверток на край стола, он вновь распахнул объятия и крепко-крепко обхватил прильнувшего к нему Кондрашу. Они простояли так еще пару минут. Потом Трубецкой взъерошил встревоженно поникшие кудряшки и тихо сказал:

 – Знаешь, душа моя, придется нам пока приберечь наши подарки. Время для них еще пришло. Вторую половину медальона я продал, чтобы купить тебе теплую обувь. А теперь давай ужинать и ставить ель, а не то не успеем до Рождества.       

Мы же с вами проявим некоторую учтивость и позволим двум глупым счастливым детям устроить друг другу праздник, отмечать который для каждого человека так же естественно, как день собственного рождения. Вам, должно быть, известно, что волхвы – те, которые принесли дары младенцу в яслях, – были мудрые, удивительно мудрые люди. Эти мудрые люди и завели традицию делать рождественские подарки. Мудрость их оказалась столь велика, что в разных уголках мира и по сей день откладывают последний грош, чтобы под Рождество сотворить чудо ради своего ближнего. А я здесь рассказываю вам историю о двух упрямо счастливых людях в крохотной квартирке с неуместными золотыми ручками на входной двери, без колебаний пожертвовавших ради другого своими единственными сокровищами. Потому что из всех мудрецов, приносящих рождественские подарки, эти двое были мудрейшими. Истинно мудры есть и будут лишь подобные им. Они есть и волхвы.