Actions

Work Header

Bedroom Hymns

Work Text:

Раньше они сражались за первенство в отметках и учительскую благосклонность. В отметках они шли голова к голове, несмотря на все старания, любимицей же Рылеева ходила в основном у таких же авантюристов и мечтателей, как она сама. Все разумные классные дамы и серьёзные приглашённые профессора, естественно, жаловали Софью больше.
Теперь соревнование шло за учительскую нелюбовь, и Софья вынуждена была признать, что на этом поле Рылеева пока безоговорочно лидировала.
Классная дама (сколько зубрёжки, сколько лести, сколько вовремя поднесённых bonboniere из лучшей кондитерской на Невском ушло, чтобы войти к ней в доверие) сжимает бледные губы в черту, переводит пылающий взгляд с Трубецкой на Рылееву. В замершем в гробовой тишине классе слышен сухой щелчок, с которым пальцы классной дамы переламывают кусок мела.
- Клавдия Фёдоровна, - говорит она свистящим голосом, и в этом придыхании, в рубленых фразах чувствуется усилие не сорваться на крик. - Подите вон немедленно. Наказаны. Флигель. Без ужина.
Скрип отодвигаемого стула.
Весь класс безотчётно выдыхает.
Конечно, Рылеева выбирает пройти к двери по тому ряду, где сидит Софья. На секунду они встречаются взглядами. Губы Рылеевой сдерживают улыбку, шаги лёгкие, будто в танцевальном классе, русая прядь надо лбом опять выбилась из причёски и подпрыгивает в такт каждому движению.
В торжестве победы Рылеева невыносима.
Когда она идёт мимо, Софья опускает руку, и жёсткая, накрахмаленная ткань чужой форменной юбки задевает её пальцы. Сжать их хочется до судороги.
- А вы, Софья Петровна, пожалуйте к доске.
Софья отворачивается от хлопнувшей классной двери. Расправляет плечи, перекидывает косу назад и неторопливо встаёт.
Своего наказания Софья добивается через час, и этот час длится, как сто лет.

Дорогу во флигель, до комнаты «серьёзно провинившихся» Трубецкая за последние месяцы выучила наизусть, и с трудом удерживается, чтобы не торопить сопровождающую учительницу.
Наставнические увещевания пропадают втуне.
Софья приседает в реверансе у двери, открывает её сама и сама же закрывает за собой, не давая случайно заглянуть внутрь. Ждёт, пока будет повёрнут снаружи ключ, ждёт, пока стихнут степенные шаги.

Свет падает косыми голубыми лучами из маленького оконца наверху. Пахнет пылью.
Рылеева лежит на одной из двух узких коек, свесив ногу в проход. Волосы её в полном беспорядке - задумавшись, она вечно запускает в них пальцы, - руки испачканы чернилами; она остервенело грызёт кончик пера.
Софья приваливается спиной к закрывшейся двери и закатывает глаза, вздыхает громко.
- Шшшшш, - прерывает Рылеева, даже не подняв взгляда от бумаги. - Тихо! Конец строфы. Самое важное.
Она резко перегибается через край кровати, стремительная, как всегда, макает перо в стоящую на полу чернильницу, садится, поджимая ногу под себя, заносит перо над уложенным на колено листом, замирает снова. Кусает губы. Солнце играет в растрёпанной короне её волос.
Просто издевательство.
- Опять твои альбомные шедевры? - скучающе тянет Софья. Рылеева только фыркает в ответ, сердито сдувает упавшую на глаза чёлку; начинает строчить, потом вычёркивает.
Когда-то Софья могла довести Рылееву до слёз ярости одной этой фразой. Софья давно поняла, что ничто так не ранит поэта, как насмешки над его стихами, и в своё время пользовалась этим безжалостно. Сейчас шпилька лишилась яда и утратила остроту, сделавшись домашней шуткой.
Софья пятка за пятку снимает туфли, бросая их прямо у двери - здесь она может позволить себе быть небрежной, - забирается рядом на постель и укладывает свешенную ногу Рылеевой себе на колени.
Наконец-то.
На самом деле ей нравятся стихи Рылеевой. Нравились ещё с тех времён, когда они враждовали не только внутри классных комнат, но и за их пределами. Учитель словесности однажды высказался, что «женщине недоступно быть поэтом», и Софья, примернейшая из воспитанниц, проспорила с ним до конца урока, то тут, то там вставляя вольно пересказанные, но узнаваемые цитаты из ходивших по рукам списков - просто чтобы насладиться потрясением на лице вечной соперницы.
(Лучше этого выражения - лишь то, с которым Клавдия, выгибаясь, срывается на крик. Никогда не может удержать этого вскрика в самом конце, даже если пытаться зажать ей рот, и Софья со странным удовольствием думает, что если уж они попадутся - пусть из-за этого. Пусть из-за этого.
Из-за этого - не жаль.)
- Софа, - шипит Рылеева, дёргая ногой, гневный румянец проступает на её скулах, перекидывается на уши. Она легко краснеет.
Софья обводит косточку на затянутой в чулок лодыжке ещё раз, с нажимом - шерсть колет пальцы, шёлковые чулки считаются излишеством, способным необратимо разбаловать неокрепшие души - и ведёт рукой выше, сдвигая задравшиеся тяжёлые юбки. Вот и колено - ложится в ладонь, как созданное для неё. О, как Софья любит эти колени! Целовать выпуклый шрам на левой, держать их, дрожащие, дразня Клавдию языком, касаться украдкой под общим столом во время трапезы. Софья добирается до подвязки чулок, стягивает её прочь, сдвигает чулок и прижимается губами к горячей нежной коже. Перо в руке Рылеевой не скрипит уже с минуту.
- Так мне дать тебе ещё время? - спрашивает Софья, и дрожь проходит по чужому бедру от её дыхания.
Рылеева отзывается на выдохе хлёстким площадным ругательством, откуда только их знает, откидывается на подушку и неверным голосом обещает:
- Когда я стану знаменитой - а я стану! - клянусь, ни одного, ни единого сборника не посвящу тебе.
Перо падает на пол, чудом не опрокинув чернильницу. Бумажный лист планирует следом.
Софья облизывает губы и склоняется ближе:
- Ничего, главное, что я есть в стихах.
И она в них есть.