Actions

Work Header

рдлп

Chapter Text

— Ну, что же ты, — урчит Дофламинго и хищно ухмыляется; он как тигр, у которого с клыков стекает патока. Тигр в перьях, думает Луффи самым краешком сознания и даже не находит в себе сил посмеяться. — Ты ведь так хотел заполучить этот фрукт. Так отчаянно за него сражался. Почему же ты его не ешь? — кривляется Дофламинго и дёргает пальцем.
Судорогой у него что ли руки скрючило, думает Луффи и не успевает додумать до конца.
Его собственная рука подносит фрукт к его собственному рту — медленно, должно быть, специально чтобы он успел осознать, удивиться, попробовать сопротивляться и прийти в ужас от собственной беспомощности.
Вот она какая, сила Дофламинго. Торао говорил о ней, Луффи помнит. Торао говорил, что невозможно представить всю её ужасающую мощь, пока не прочувствуешь её на себе. Торао говорил ещё что-то, но Луффи отвлёкся на пролетающую мимо бабочку — потому что, серьёзно, откуда взяться бабочке посреди океана? — и дальше не слушал. Бабочка была красивая, чёрная с золотыми прожилками. Дофламинго чёртов ублюдок. Рука Луффи дрожит от напряжения. Его защитная воля, кажется ему, бежит тонкими трещинками как эмаль на старой тарелке.
Он пытается отвернуться. Это совсем забытое ощущение — держать в руке что-то съедобное и изо всех сил отворачиваться. Так было, когда они узнали о том, что случилось с Сабо. Луффи тогда слишком сильно плакал, так сильно, что от рыданий сводило горло, и голова начинала болеть от слёз. В горле стоял комок величиной, казалось, с арбуз, и он не думал, что сможет что-нибудь съесть, и это был, наверное, единственный раз, когда Эйс всовывал ему в руки еду, а не пытался отобрать. Кажется, он тогда даже рассердился и стукнул Луффи, но потом, вечером, всё равно гладил по ушибленной макушке, пока Луффи не заснул.
А когда умер сам Эйс…
— Он же принадлежал твоему любимому брату, — истекает ухмылкой Дофламинго и кривит руку.
Луффи чувствует, как его собственная рука вдруг дёргается вперёд с такой силой, что фрукт больно бьёт его по губам. С одной стороны — шершавая кожура, с другой — его собственные зубы, которые против его воли разжимаются и медленно вонзаются в твёрдую фруктовую мякоть.
Сок жжёт дёсны, словно кислота.
На вкус фрукт похож на ту ужасную гадость, как если лизнуть батарейку, и ещё одновременно на то ощущение, когда тебя бьют слишком долго, и ты наглотаешься столько собственной крови, что чувствуешь, как она подкатывает к горлу изнутри. Луффи не помнит, был ли резиновый фрукт на вкус таким же. Может, мера-мера напитался кровью Эйса перед тем, как покинуть его тело. У Эйса было много крови, она залила весь его подбородок, и грудь, и одежду Луффи, и землю под ними; ей мало было вытекать из раны, которую Луффи нелепо пытался закрыть растопыренными пальцами, — она текла ещё и из горла, и Эйс кашлял и давился своими последними словами. Может быть, перед смертью он чувствовал этот вкус, и потому фрукт теперь такой.
Может быть, он такой едкий, потому что это огонь. А может, это он уже начинает разъедать Луффи изнутри, обнаружив в его теле другой фрукт. Луффи раньше казалось, что если съесть второй фрукт, то он убьёт тебя не сразу, но кто их знает, эти чёртовы фрукты.
Он пережёвывает кусочек фрукта вопреки себе. Проглатывает вопреки себе.
Ему кажется, что в его желудок упал раскалённый уголь. Всё тело бросает в жар, от боли на глазах выступают слёзы, он хватает ртом воздух и выдыхает:
— Эйс...
Оно срывается само — Луффи знает, что Эйс мёртв, и чёртов фрукт это всего лишь чёртов фрукт. Просто он помнит, как тогда, когда они единственный раз встретились в Арабасте, и Луффи расхохотался и сказал:
«Нравится? Это мой новый приём! Называется “резиновые обнимашки“! Ай, ну прости, прости...»
и Эйс скинул его с себя, поднялся с земли, отряхнулся и сказал:
«Ах ты хочешь обниматься? Тогда у меня тоже есть для тебя новый приём!»
— тогда было горячо так же, как сейчас, только не изнутри. Луффи заорал и колотил Эйса кулаками по груди, пока тот его не отпустил, но потом признал, что «приём» чумовой всё равно.
В этот раз огонь его не выпустит, пока не сожжёт дотла. Сразу, как только он доест последний кусок фрукта — вот доест и умрёт, понимает Луффи. Он не хочет умирать, и он поднимает лицо и рычит в сторону Дофламинго, но тот только шире скалится, и рука Луффи снова подносит фрукт ко рту.
И снова.
И снова.
И это так больно, что Луффи даже не сразу осознаёт, когда его тело перестаёт сводить чужим контролем, когда восторженный рёв толпы становится взволнованным, а потом перепуганным, когда у него отбирают фрукт и разрешают ему бессильно упасть на подставленные руки.
Он чувствует жар изнутри и волну прохлады снаружи.
Он приоткрывает глаза.
— Лежи спокойно, — приказывает Торао и кладёт одну руку ему на лоб, и рука у него такая приятно холодная, что Луффи не может лежать спокойно — он тычется в неё лбом, пытается перехватить и прижать к животу, туда, где больнее всего.
Извини, что испортил твой план, хочет он сказать, но тут Торао вскрывает ему живот и запускает внутрь свои холодные руки, и боли нет совсем, только облегчение, такое сильное, что он снова может дышать. Он и не осознавал, что не мог до этого.
— Защищайте Луффи и Ло! — рявкает где-то рядом кто-то знакомый, и Луффи рад слышать своих друзей даже больше, чем рад избавлению от фрукта.
— Мугивара, ты меня слышишь? — спрашивает Торао отрывисто. — Где-нибудь больно? Я убрал сам фрукт, но если он уже начал усваиваться, мне нужно время, чтобы...
— Не надо, — говорит Луффи и садится. — Спасибо, Торао. Ого, я могу видеть свои кишки!
Торао хмурится, но сворачивает сферу. Луффи зачарованно наблюдает, как вспоротый живот срастается сам собой.
На самом деле ему всё ещё кажется, будто огненный сок растекается у него под кожей. Но это уже не тот огонь, который смог бы его убить, поэтому Луффи не говорит ничего. Он знает, что фрукт знает, что Луффи не жаждет заполучить его силу, и значит, у фрукта нет причин его убивать, так что это ничего страшного, если мера-мера всё ещё жжётся внутри.
— Встать сам сможешь? — спрашивает Торао.
— Конечно, — говорит Луффи и, опершись рукой о землю, вляпывается в плохо прожёванное месиво, которое Торао выгреб из его желудка.
Фрукт Эйса. Фрукт, за который Луффи так яростно сражался. Фрукт со вкусом крови и едкого огня. Луффи сжимает кулак.
— Могу сам встать. Могу сам идти. Могу сам надавать Минго по его мерзкой ухмыляющейся роже!
Где-то справа одобрительно хмыкает Зоро.
— Но план, — бормочет Торао, и Луффи смеётся над обречённостью в его голосе.
— Я быстро, — обещает он и, выпрямившись, находит взглядом Дофламинго.
Необходимость двинуть ублюдку по лицу горит в груди не хуже огненной логии, и, подгоняемый ей, Луффи шагает вперёд.